Страница 49 из 81
– Я, блин, водки хочу! – отозвался он с тоской. – Да Полинке своей побожился – больше ни-ни… Держусь пока. Хотя вот такие новости очень склоняют.
Ольга потрепала его загорелую руку – то ли недавно из отпуска, то ли в солярий заглядывает регулярно…
– Может, это только слух, не впадай в депресняк. К тому же, если разобраться, он заслужил памятника при жизни. Старые его фильмы вспомни.
– Старые-то я помню… А новые?! Лубок! Рекламный ролик!
– Ну, не так чтобы совсем уж…
– Да вам всем он просто как мужик нравится! – отмахнулся Игорь, забыв о присутствии Макса. – Еще бы! Из него энергия так и прет…
Отпираться показалось глупо:
– Конечно, нравится… Но наши режиссеры действительно стареют как-то безрадостно, – согласилась она. – У одного, ну, ты понимаешь, о ком я, ни одного шедевра не родилось с тех пор, как его сценарист умер…
Тарабыкин кивнул. Выдернул желтую салфетку с ажурными краями, скрутил рожком и заглянул вглубь, насмешив Ольгу.
– Лауреаты громких премий вообще ничего не снимают. А другие так лучше бы не снимали…
– В таком дерьме приходится сниматься, уж простите за бедность речи, – вздохнул Игорь. – Вы – счастливчик, Макс, что вне этого бурного потока самых что ни на есть сточных вод. Оставайтесь себе на бережку и держитесь от кино подальше, а то с таким лицом любой кастинг вне очереди пройти можно…
– Ты жизнью недоволен? Дворец себе строишь и не доволен. Ведь есть на что! А я бы до сих пор не скопила на квартиру, если б муж не оставил. Нам когда-нибудь принесут наши блины?!
– Но ты ведь продала свой неземной голос каким-то рекламщикам, – припомнил Тарабыкин.
Она почувствовала, как краснеет:
– Продала. Как Русалочка. За любовь к сыну. Чтобы в Париж слетать, когда захочется. И слетала!
– Ну, и правильно сделала, – одобрил он. – Если гонорар не идет к артисту…
– А что, я очень узнаваема в этой рекламе?
– Ну, я-то с первого вздоха узнал, – он быстро повернулся к Максу. – Только не вообразите, мой друг, что мне доводилось слышать какие-то особенные Оленькины вздохи! Только на сцене, мамой клянусь.
Макс отозвался так безразлично, что ее это даже задело:
– Я ничего и не воображал.
– Макс – святой человек, – съязвила она. – Ему неведома такая болезнь, как ревность.
– Болезнь! Это проклятие, а не болезнь, – простонал Игорь. – Как увидел Полинку полуголой на развороте какой-то дешевки, чуть не спятил, честное слово. Дом свой едва не подпалил! Шестой год строю…
Ольга засмеялась:
– Это она тебе назло снялась! Ты же сразу взвился – и к ней. Правильно?
– Вот это как раз неправильно. Нельзя так людьми манипулировать. Тем более мужиками.
– Почему же – тем более?
Он подмигнул Максу:
– Потому что мы более чувствительные и ранимые.
– Чувственные вы, а не чувствительные!
Ей вдруг показалось, что они уже говорили об этом с Игорем, и теми же словами. Повторяющиеся лица, повторяющиеся разговоры – вот из чего состояла ее жизнь, пока в ней не возник Макс.
– И мы чаще кончаем жизнь самоубийством, – сообщил Тарабыкин с каким-то мазохистским упоением. – Это то последнее, в чем мужчина еще может проявить волю. Остальное за нас уже решают женщины. Вы заметили, Макс, они ведь все напористее сталкивают нас со всех пьедесталов! Они – в политике, они – в бизнесе, о театре я вообще не говорю…
– Тоскуешь о Кабуки? – съязвила Ольга.
Он согласился:
– Не без этого… Они решают, как нам жить и с кем нам жить. Уступают нас друг другу или отвоевывают. Хотят – уходят. Пожелают – вернутся. Сексуальные террористки. Единственное, чего они не могут сделать за нас, это умереть.
– За окном солнце, – заметила она. – С чего ты вдруг заговорил о смерти?
– Кушнера почитай. «Но и в самом тихом дне…» – помнишь?
– А я забыла эти стихи, – огорчилась Ольга.
– Это склероз, старуха, – выдал Тарабыкин и, спохватившись, заговорил о другом: – Макс, вы видели Олю на сцене?
Она с трудом выдержала взгляд, в котором отразилась сама, принадлежащая тому дню. Макс чуть улыбнулся:
– Как раз на сцене я ее и увидел.
– А эту современную пьесу смотрели? – Он защелкал пальцами. – Как ее?
Ольга подсказала:
– «Затмение».
– Не очень удачное название… – проворчал Тарабыкин. – Слишком много было разных затмений… Но ты там, Оля, – это что-то! За такой монолог взяться… И десять минут зал держать, не давать им дохнуть громче положенного, кашлянуть. Они же, черти, все с бронхитом в театр являются! И с шуршащими пакетами вместо сумочек… А тебя слушали, когда я был, как здоровенькие. Храбрая ты женщина, Корнилова! – Он едва заметно указал ей глазами на Макса, давая понять, что не только постановку имеет в виду.
Она усмехнулась:
– Храбрость отчаяния. Если я не решусь, другая решится. Будет чертовски обидно…
– Понимаю, – кивнул Игорь. – И всецело поддерживаю. Так что никого не слушай, если что…
Поднявшись, он протянул Максу руку, и тому тоже пришлось вскочить. Тарабыкин произнес со всей серьезностью, на какую был способен:
– Надеюсь, Макс, вы истинный ценитель драгоценностей. Потому что вам такой алмаз достался – еще поискать!
– Я знаю.
У него слегка дрогнул голос, и это тронуло Ольгу. Но она должна была сбить комический пафос этого диалога:
– Хочешь сказать, Игорек, что я слегка диковата – без огранки?
– Дурочка ты, – ласково отозвался он. – Хотя и олицетворенная женственность.
Она расхохоталась:
– Игорь! Я, между прочим, боксом занимаюсь! Не знал?
– А одно другому не мешает, – отозвался он с той уверенностью в непоколебимой правоте своих слов, которая так бесила многих. Только в данном случае она пришлась Ольге по вкусу.
Стоило Тарабыкину уйти, как им принесли блины с икрой. Оказалось – вкусно. Или это случайный разговор возбудил в ней аппетит? К жизни вообще. Захотелось немедленно промчаться по МКАД, выжать из своей маленькой «Рено» всю возможную скорость… Потом выпить шампанского на Воробьевых горах, жадно вбирая взглядом всю Москву, вдыхая ее родные запахи… И целоваться с Максом на каждом шагу – у всех на виду. Не на зависть всем – на восхищение. Только вряд ли они дождались бы его…