Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 44 из 81

– Нет, серьезно! Ты шикарно выглядишь. Среди француженок вообще королева!

– Не при твоей жене будет сказано, – заметила она строго.

Пашка улыбнулся, взглянув на свою маленькую парижанку:

– Ну, она-то у меня прелесть. Но она еще принцесса. Чувствуешь разницу? Королевами становятся в твоем возрасте.

– Спасибо, сынка. – Ольга отозвалась насмешливо, чтобы как-то снизить пафос.

А он вдруг задумчиво произнес:

– Если б ее не было, я, пожалуй, мог бы влюбиться в женщину старше меня…

Ольга обеспокоилась:

– Она совсем не понимает по-русски?

– Знает пару слов… Она хоть не изводит себя диетами, как наши девочки. Пляшешь на костях…

– Пашка! – Она рассмеялась.

– Как его зовут?

«Зачем ему?» – насторожилась Ольга. Потом решила – чтобы ни с кем не перепутать ее любовника, если действительно соберется приехать на день рождения. Она назвала имя Макса и затосковала: произнести бы его шепотом, ему на ухо, разбудить и припасть к горячему телу. Вытянуться на нем, чуть раздвинув ноги, впустить в себя и замереть в наслаждении. Потеребить губами шелковистую мочку уха, еще такого нежного, мальчишеского. Ольга скользнула взглядом по уху сына: тоже еще не загрубело.

– Будем спускаться? – спросила Софи. Она откровенно заскучала в молчании.

Павел тут же обнял ее, быстро заговорил о чем-то, отгородившись от матери языковым барьером. Такая скорость произношения заставляла все слова сливаться в одну мелодию.

На минутку Ольга забежала в собор, осмотрела наспех, не особенно впечатлилась. В прошлом году она успела повидать (и до сих пор не забыла) церковь Сент-Этьен дю Монд – наверное, единственную церковь Парижа, которая внутри была светлой, даже кипельно-белой, отчего сразу захватывало дух. Там Ольгу охватило подобие того благоговейного восторга, который испытываешь в Исаакиевском соборе. Близость Бога – до слез на глазах, до мурашек на коже…

Когда они спустились на фуникулере к «Ситроену» Павла, тот озабоченно спросил:

– Ты в Лувр пойдешь? Там, кстати, можно неплохо пообедать, а я тебя оставлю на часок, ладно? Надо в редакцию заскочить.

– А Софи? – Ольга каждый раз улыбалась, глядя на невестку. Это выходило не натужно, само собой. Просто лицо Софи светилось радостью жизни, которую всегда приятно видеть.

– У нее тоже есть дела. Если ты не против, можно встретиться часов в шесть. Покатаемся на речном трамвайчике.

– Я не против, – тут же отозвалась она.

Ей и вправду захотелось побродить по Парижу одной. С сыном она с удовольствием поговорила бы, устроившись на диване в их гостиной. Очень удобный у них был диван, располагал к душевным беседам. Там можно было прижать своего мальчика, потеребить его темные волосы…

Они оба удовлетворенно кивнули, и Ольга засомневалась: настолько ли уж Софи не понимает русский?

«Джоконда» не имела со своими плоскими глянцевыми репродукциями ничего общего. От нее исходило то магическое, завораживающее тепло, которое Ольга почувствовала лишь однажды, увидев в «Эрмитаже» Ван Гога. Смятение, оцепенение, отблеск счастья: «Я это увидела!» Сразу же родилось: Максу надо рассказать! Но в музее разговаривать было неудобно, а может, и нельзя пользоваться телефонами, она не стала читать правила – тратить время. Пока были на холме, так и не успела позвонить. Французы жили неторопливо, а она летела и все равно ничего не успевала.

Но в этом музее побродила от души, хотя была слегка оскорблена тем, что французы так проигнорировали туристов из России: путеводители на семи языках, а на русском – нет. Но уходить из-за этого, хлопнув дверью, ей не хотелось. Пустившись в путешествие во времени, она даже отыскала ту часть музея, где был представлен Лувр сам по себе, каким был изначально – средневековый, мрачный замок, в котором пугает каждый шорох. Ольга даже стены ощупала… И наткнулась на дверь в маленькую комнату, темную, пугающую подсвеченными физиономиями каменных масок на стенах. Замерев от ужаса и восторга, Ольга смотрела на них во все глаза. Вобрать, запечатлеть в памяти лики страха, злобы, ярости… Может быть, они изображали совсем другие эмоции, она не стала искать русского гида и спрашивать, но ей показалось именно так.

Выбравшись на воздух, Ольга присела на скамье, стоящей на чудной площади Карусель, вытянула ноги – сейчас отвалятся. Гудеж такой, что рядом, наверное, слышно… Она позволила себе четверть часа созерцания. Подумала, что Макса легко представить таким – слегка отрешенным, впитывающим жизнь. Потом он вылепил бы лицо этого древнего города. Или высек бы из серого камня, как Данила-мастер свой гранитный цветок…

Почему она и тогда не позвонила ему? Не сказала, что думает о нем, что пытается увидеть Париж его глазами… Сидела в каком-то сладостном оцепенении, смотрела сквозь струи фонтана на пробегавших мальчишек, на меланхоличных парижан, пила прохладный, душистый воздух, наводящий на мысль, что французские парфюмеры сцеживают знаменитые духи ранним утром прямо из тумана…

Не хотелось ни двигаться, ни говорить. В этот момент она меньше всего желала, чтобы Макс оказался рядом. Чтоб увидел в ней выбившуюся из сил, немолодую женщину, у которой жутко болят ноги, вздуваются вены, и что-то мелко дрожит во всем теле, как бывает, если проснешься часа на три раньше положенного.

Пообедать в Лувре или где-то около, как советовал сын, Ольга забыла. От усталости даже есть не хотелось, только пить. И бутылка минеральной, которая болталась в сумке, уже была почти пуста. Взглянув на часы, она обнаружила, что осталось меньше двух часов до встречи с Пашкой. А она еще не насытилась Парижем, какой там обед! В Москве, что ли, не наестся? Ольга заставила себя подняться, собравшись, как на ринге, стиснув зубы. Оно того стоит.

Почему-то необходимо было еще раз побывать в Нотр-Даме, прочувствовать его трагическую величественность. Конечно, усиленную талантом Гюго, у которого она сама больше любила не этот роман, а «Отверженных». Каждым словом его упивалась, как сейчас городом, который Виктор так любил, собором этим, потрясающими витражами его, готическими сводами.

Испытывая почти детскую робость, Ольга остановилась перед статуей Марии, державшей на руках мертвого Христа. И в прошлый раз сердце сдавило от этой боли. Как жить, похоронив своего мальчика? Чем жить? Какую непоколебимую веру надо иметь, чтобы отдать сына и не проорать проклятья…