Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 45 из 81

В носу остро защипало, глаза обожгло. Никто не обращал на Ольгу внимания, и она могла выплакаться вволю. Может, для того и приехала в Париж, чтобы слиться с его печалью и посеять здесь свою. Москва слезам не верит, это уже всей стране внушили. В Париже грусти говорят «здравствуй».

Она произнесла это слово вслух, поднявшись на смотровую площадку Нотр-Дама. Город уже погружался в сумерки, превращаясь в мечту, в поэму, начертанную в воздухе. Импрессионизм мог родиться только во Франции, потому что здесь видишь по-другому: очертания становятся зыбкими, краски размытыми – будто смотришь на все сквозь слезы. И не надо, как в Москве, цепляться когтями, чтобы если не забраться на вершину, то хоть удержаться на завоеванном уступе. Бежать со всех ног к финишу, не давая себе передохнуть, хотя каждому ведь известно,

что

там – на финише… Французы никому ничего не доказывают – ни соседям, ни себе самим. Они умеют любить и любоваться. По три часа обедать, наслаждаясь и разговором, и самой трапезой. Слушать грустную музыку и читать книги, в которых нет хеппи-энда. Потому что его не бывает и в жизни…

– Тебе не хотелось бы остаться здесь? – спросил сын, когда они заняли место на открытой площадке речного трамвайчика.

Быстрый теплоходик «Batobus» оказался таким низким, что они плыли практически у самой воды. Чистой, почти прозрачной воды Сены, что пахла также приятно, как и город, берега которого она омывала.

– Хотелось бы, – отозвалась Ольга. – Только что я тут буду делать? Просто гулять и наслаждаться? Уже не получится. Мы все заражены московским духом. Члены большого бойцовского клуба… Ты нашел себя здесь, и слава богу. – Она потрепала волосы Павла. – А мне уже поздно прорываться на парижские подмостки. Особенно с моим французским.

Он кивнул, виновато поджав губы, выразительные, пухлые, как у нее самой. Софи села поодаль от них, откинув голову и наслаждаясь ветром. На ее лице застыла счастливая улыбка. Ольга даже позавидовала ей.

– Я все это понимаю, – хмуро сказал сын. – Просто мне неспокойно, что ты так далеко. Этот твой парень… Как его?

– Макс, – произнесла она и ощутила укол: так и не позвонила за целый день.

– Он надежный человек? Он поможет тебе, если что?

– Если – что? Если меня паралич разобьет? Нет. Не поможет. Потому что в таком случае я сама его на порог не пущу. Он ведь не археолог, как муж Агаты Кристи, которому чем древнее, тем интереснее.

Павел засмеялся:

– Да, помню!

– Я не собираюсь цепляться за него, сходя в могилу.

– Мама, о чем ты говоришь! – возмутился сын. – Ты – молодая женщина! Вон боксом еще занимаешься…

Ольга проговорила, размышляя вслух:

– Может быть, я даже не позвоню ему завтра из Шереметьева… Раз я выжила два дня без него – значит протяну и еще два. И еще. По такой системе излечиваются от алкоголизма?

– Алкоголизм неизлечим в принципе, – невесело отозвался он.

– Но можно удерживаться от того, чтобы пить…

– Удерживаться от любви? Ты хочешь попытаться наконец начать жить разумом? Ты никогда так не жила.

– Разве я как-то особенно безумствовала? – Это прозвучало для нее неожиданно.

– Не то чтобы… Но ты никогда не была холодной, рассудительной стервой, каких теперь большинство. Особенно в Москве.

Ее огорчило это:

– Не наговаривай на родной город!

– Думаешь, почему я женился на француженке? Москвички смотрели сквозь меня, понимаешь? Они пытались разглядеть мой счет в банке. А его тогда не было. Значит, и меня не было. Помнишь Кристину? Я ведь с ума по ней сходил, теперь можно сказать.

Ольга вздохнула, положила руку на его пальцы, сжимающие перила:

– Я и тогда догадывалась.

– Но все эти ее вечные попреки! Что я ничего собой не представляю, потому что – щенок. А у подружек папики все в шоколаде… И они сами соответственно. Что я должен продать душу дьяволу, чтобы купить ей квартиру чуть ли не на Тверской… Она требовала и требовала. Отдавалась только за подарок, как последняя шлюха… Подозреваю, что твоему Максу тоже просто уже осточертели эти девочки с ценниками на заднице.

– Не знаю. Я не спрашивала его о других.

В воде уже заколебались изгибы первых огней. У нее задрожало сердце: «Завтра я буду с ним».

– Ты купила себе духи? – неожиданно перевел разговор Пашка.

– Не поверишь! Не успела.

– И хорошо. Потому что я приготовил для тебя. – Он достал из внутреннего кармана маленькую коробочку. – Купил после нашего разговора… Этот аромат – гимн любви. По крайней мере, так его рекламируют… Amarige – Givenchy. Для счастливых женщин.

Ольга обхватила его шею:

– Спасибо, солнышко!

И подумала: «Пусть от меня хотя бы исходит аромат счастливой женщины! Он поможет мне удержаться, если вновь потянет к нему…»

– Софи хочет сейчас отвести тебя в какой-то массажный салон или салон красоты, что-то в этом духе.

Она отстранилась:

– Я так плохо выгляжу?

– Прекрасно ты выглядишь, я ведь уже говорил! Просто у Софи там знакомая, которая обслужит тебя вне очереди. К ним там записываются недели за две.

– Разве такие салоны еще открыты?

– В том-то и дело. Ради тебя Мадлен задержится после работы. Софи считает, что ты так набегалась за день, что самое то будет расслабиться как следует. Тем более перед возвращением к Максу.

Сын произнес это так многозначительно, что Ольга запомнила: теперь нужно особенно следить за своим телом, ублажать его обертываниями и массажами. Пытаться откупиться от старости всеми возможными способами. А получится ли – время покажет. Может, Макса уже и не будет с ней в это время… Лучше, если не будет.

А ночью ей привиделись маски. Те самые, каменные, из Лувра. Искаженные черты, распахнутые рты. И среди них она узнала лицо Макса, вросшего в стену, слившегося с камнем. Ольга бросилась к нему, от ужаса потеряв голос. Крикнуть – никак, хоть горло распирало. Пыталась выцарапать его ногтями – они ломались. А лицо Макса оставалось таким же окаменелым…

Она проснулась с колотящимся сердцем, схватилась за лежавший на прикроватной тумбочке телефон. Но голубоватые цифры на маленьком экране показывали, что даже в Москве еще непробудная рань. Откинувшись на подушку, Ольга уставилась в темноту: «Только бы не сбылось… Только бы с ним ничего не случилось…» Ее мелко потряхивало от того, что открылось так внезапно: она сама окаменеет, потеряв Макса. Потому что больше в ее жизни не будет такого мужчины…

* * *