Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 105 из 108

всём теле. Оборачиваюсь. Ксюша, с нереально жалобными круглыми глазами, несётся ко мне. Вид,

как у подбитой горгульи — лицо искаженно гримасой паники, совсем нефотогеничной для съёмок.

— Ты разве не поняла, что лучше больше не показываться мне на глаза? — цежу с презрением.

— Захар, я не понимаю…

— Я заметил.

— Со мной расторгли все договорённости. ВСЕ! Я не могу попасть в базу! Что происходит?

— А ты реально тупая, — усмехаюсь холодно.

— Это всё ты?

— Одна извилина всё же работает.

— Но почему?! Что я тебе сделала?!

Мне — ничего. А вот Алисе…

— Ты думала, что будешь травить мою жену липовыми фотографиями, поливать её грязью, а я при

этом поглажу тебя по головке?

— Я… — она бледнеет. — Я…

— Ну чего ты блеешь? Смелее, Ксюш. Так же смело, как писала Алисе. На что рассчитывала?

— Захар, прости. Хочешь, я скажу Алисе, что всё выдумала? Пожалуйста! Я всё исправлю.

Хочешь?

— Я хочу, чтобы ты убралась отсюда. Сейчас же.

— Захар! Не поступай так со мной. Я же знаю, ты не такой!

— Не такой? — переспрашиваю удивлённо. — Откуда ты вообще знаешь, какой я?

Хлопает глазами растерянно.

— Знаю, — утверждает упрямо. — Ты умный, щедрый, заботливый…

— А причём здесь ты? Как это касается конкретно тебя, Ксюш?

Молчит, ещё больше теряясь.

— Забочусь я только о тех, кто мне дорог. Это достаточно узкий круг людей, и ты в него

никогда не входила. Проваливай, пока не стало ещё хуже. Поверь, лишиться карьеры модели — не

худший для тебя вариант.

— Но… но… я ведь нравилась себе. Я ведь чувствовала…

— Ксюш, не играй понятиями. Этому есть более простое значение. Переспать — не значит

жениться.

— То есть… — она едва шевелит губами, глаза — как блюдца.

— То есть — ты мне даром не сдалась. Ни тогда, ни сейчас. Так понятнее?

— Но… но я ведь всё делала. Стала такой только ради тебя, — лепечет какую-то чушь.

— Какой такой? Элитной подстилкой?

— Я не подстилка! — внезапно срывается на крик. — Я всегда любила только тебя! И хотела

быть только с тобой!

Я изумлённо на неё таращусь.

— Ксюш, ты больная? Какая любовь?

— Настоящая! С самой первой встречи! А ты… ты никогда меня не замечал. Я так старалась быть

такой, как твои девушки! И ты ведь заметил! Ещё тогда, когда вернулся в город. На вечеринке,

помнишь? Если бы не твоя свадьба с Алисой, мы бы были вместе! — её несёт, по-настоящему, на

какой-то только ей понятной волне.

Щёлкаю перед ней пальцами, заглядывая в глаза.

— Ксюш, очнись. Какие девушки? Какое «вместе»? Свадьба с Алисой у меня состоялась, потому

что я сам захотел, несмотря на договорённости. А все мои девушки были проходящим, ничего не

значащим в моей жизни элементом. С чего ты решила, что стань ты красивой и доступной, у нас

бы что-то сложилось?

Она молчит. В расширенных глазах зарождаются слёзы, её всю колотит. С рычанием дикой кошки,

она подрывается ко мне, бьёт кулаками, кусаться пытается.

— Сволочь! Гад! Скотина! — орёт несчастно, рыдая и захлёбываясь слезами. — Чем я хуже?!

Почему?! Почему-у-у?!

Мне едва удаётся её скрутить. Смотрю на неё, тяжело дыша от шока, и мороз по коже несётся.

От этой странной и горькой истерики, я чувствую себя каким-то неимоверным козлищем. Который

навешал ей лапши на уши, переспал, обрюхатил и бросил. Что за дерьмо вообще происходит?

Когда я хоть что-то ей обещал?!

К нам подбегает растерянный охранник.

— Захар Германович, помощь нужна? Вызвать полицию?

— Лучше скорую, — отвечаю напряжённо.

Ксюшу вскоре увозят с нервным срывом, а я сижу в машине, пытаясь заглушить её крики в своей

голове. Твою ж мать! Я знаю её столько лет, и даже не представлял, что творится внутри

неуклюжего рыжего солнышка. Насколько безнадёжный объект обожания она нашла для себя, и как

глупо определила ориентиры, на которые стоит равняться. Лучше бы оставалась неуклюжим рыжим

солнышком. Давно бы нашла своё счастье.

Я не знаю, насколько всё запущенно, и что ещё может взбрести в эту рыжую несчастную голову,

но проверять не хочу. Выдохнув, звоню Касьянову. Он как всегда сразу же берёт трубку и

слушает:

— Я по поводу Платоновой Ксении. Она сейчас в больнице, проконтролируй. И… надо бы её

куда-нибудь подальше отсюда. Хоть в другой город, хоть в Африку. Если нужно будет подлечить

— договорись. Но сделай так, чтобы мы больше никогда не пересекались.

***

Самый долгий и мучительный месяц в моей жизни подходит к концу. Наступает день «икс»,

безжалостно рассекающий нашу семейную жизнь с Алисой на «до» и «после». Спустя столько

времени мы наконец встречаемся перед дверью зала суда. Красивая, как всегда, хоть и немного

бледная. Она касается меня рассеянным расфокусированным взглядом, кивает в знак приветствия

и замирает у стенки, опустив голову. Вижу, как мелко дрожат её руки, когда она сжимает их в

замок. Нервничает, но всем своим видом пытается казаться спокойной и собранной. Внезапно её

плечи сникают, вызывая во мне неконтролируемый порыв их обнять. Успокоить, хоть у самого

сердце обливается кровью.

Подхожу к ней, не прикасаясь, глажу взглядом.

— Ты действительно этого хочешь? — спрашиваю тихо, голос предательски подрагивает.

Не только ей сейчас нелегко. Меня колбасит не меньше. Алиса вздрагивает, поднимая глаза.

— Да, — выдыхает чуть слышно, поджимает губы, словно решаясь на что-то, а потом неуверенно

спрашивает. — Я могу оставить твою фамилию? — отводит взгляд, и к щекам приливает кровь. —

Не хочу быть Долговой, — добавляет с толикой отвращения.

Глупенькая. Я бы оставил тебе не только свою фамилию, но и всю свою жизнь. Если б ты только

приняла…

— Грушевская тебе идёт больше, — выдавливаю из себя улыбку.

Нас вызывают в зал. Она испуганно округляет глаза, оборачивается, словно сбежать намерена,

а потом в глубине её глаз мелькает решимость. Протягиваю свою руку, наблюдаю, как

нерешительно она вкладывает в неё свою дрожащую ладошку.

— Идём? — шепчу с отчаянием, и она прикрывает глаза на выдохе. — Или лучше сбежим отсюда?

Отступает невольно, и её реакция режет без ножа. Иногда язык тела говорит куда больше, чем

слова. Единственная важная в моей жизни девушка всё для себя решила.