Страница 105 из 108
всём теле. Оборачиваюсь. Ксюша, с нереально жалобными круглыми глазами, несётся ко мне. Вид,
как у подбитой горгульи — лицо искаженно гримасой паники, совсем нефотогеничной для съёмок.
— Ты разве не поняла, что лучше больше не показываться мне на глаза? — цежу с презрением.
— Захар, я не понимаю…
— Я заметил.
— Со мной расторгли все договорённости. ВСЕ! Я не могу попасть в базу! Что происходит?
— А ты реально тупая, — усмехаюсь холодно.
— Это всё ты?
— Одна извилина всё же работает.
— Но почему?! Что я тебе сделала?!
Мне — ничего. А вот Алисе…
— Ты думала, что будешь травить мою жену липовыми фотографиями, поливать её грязью, а я при
этом поглажу тебя по головке?
— Я… — она бледнеет. — Я…
— Ну чего ты блеешь? Смелее, Ксюш. Так же смело, как писала Алисе. На что рассчитывала?
— Захар, прости. Хочешь, я скажу Алисе, что всё выдумала? Пожалуйста! Я всё исправлю.
Хочешь?
— Я хочу, чтобы ты убралась отсюда. Сейчас же.
— Захар! Не поступай так со мной. Я же знаю, ты не такой!
— Не такой? — переспрашиваю удивлённо. — Откуда ты вообще знаешь, какой я?
Хлопает глазами растерянно.
— Знаю, — утверждает упрямо. — Ты умный, щедрый, заботливый…
— А причём здесь ты? Как это касается конкретно тебя, Ксюш?
Молчит, ещё больше теряясь.
— Забочусь я только о тех, кто мне дорог. Это достаточно узкий круг людей, и ты в него
никогда не входила. Проваливай, пока не стало ещё хуже. Поверь, лишиться карьеры модели — не
худший для тебя вариант.
— Но… но… я ведь нравилась себе. Я ведь чувствовала…
— Ксюш, не играй понятиями. Этому есть более простое значение. Переспать — не значит
жениться.
— То есть… — она едва шевелит губами, глаза — как блюдца.
— То есть — ты мне даром не сдалась. Ни тогда, ни сейчас. Так понятнее?
— Но… но я ведь всё делала. Стала такой только ради тебя, — лепечет какую-то чушь.
— Какой такой? Элитной подстилкой?
— Я не подстилка! — внезапно срывается на крик. — Я всегда любила только тебя! И хотела
быть только с тобой!
Я изумлённо на неё таращусь.
— Ксюш, ты больная? Какая любовь?
— Настоящая! С самой первой встречи! А ты… ты никогда меня не замечал. Я так старалась быть
такой, как твои девушки! И ты ведь заметил! Ещё тогда, когда вернулся в город. На вечеринке,
помнишь? Если бы не твоя свадьба с Алисой, мы бы были вместе! — её несёт, по-настоящему, на
какой-то только ей понятной волне.
Щёлкаю перед ней пальцами, заглядывая в глаза.
— Ксюш, очнись. Какие девушки? Какое «вместе»? Свадьба с Алисой у меня состоялась, потому
что я сам захотел, несмотря на договорённости. А все мои девушки были проходящим, ничего не
значащим в моей жизни элементом. С чего ты решила, что стань ты красивой и доступной, у нас
бы что-то сложилось?
Она молчит. В расширенных глазах зарождаются слёзы, её всю колотит. С рычанием дикой кошки,
она подрывается ко мне, бьёт кулаками, кусаться пытается.
— Сволочь! Гад! Скотина! — орёт несчастно, рыдая и захлёбываясь слезами. — Чем я хуже?!
Почему?! Почему-у-у?!
Мне едва удаётся её скрутить. Смотрю на неё, тяжело дыша от шока, и мороз по коже несётся.
От этой странной и горькой истерики, я чувствую себя каким-то неимоверным козлищем. Который
навешал ей лапши на уши, переспал, обрюхатил и бросил. Что за дерьмо вообще происходит?
Когда я хоть что-то ей обещал?!
К нам подбегает растерянный охранник.
— Захар Германович, помощь нужна? Вызвать полицию?
— Лучше скорую, — отвечаю напряжённо.
Ксюшу вскоре увозят с нервным срывом, а я сижу в машине, пытаясь заглушить её крики в своей
голове. Твою ж мать! Я знаю её столько лет, и даже не представлял, что творится внутри
неуклюжего рыжего солнышка. Насколько безнадёжный объект обожания она нашла для себя, и как
глупо определила ориентиры, на которые стоит равняться. Лучше бы оставалась неуклюжим рыжим
солнышком. Давно бы нашла своё счастье.
Я не знаю, насколько всё запущенно, и что ещё может взбрести в эту рыжую несчастную голову,
но проверять не хочу. Выдохнув, звоню Касьянову. Он как всегда сразу же берёт трубку и
слушает:
— Я по поводу Платоновой Ксении. Она сейчас в больнице, проконтролируй. И… надо бы её
куда-нибудь подальше отсюда. Хоть в другой город, хоть в Африку. Если нужно будет подлечить
— договорись. Но сделай так, чтобы мы больше никогда не пересекались.
***
Самый долгий и мучительный месяц в моей жизни подходит к концу. Наступает день «икс»,
безжалостно рассекающий нашу семейную жизнь с Алисой на «до» и «после». Спустя столько
времени мы наконец встречаемся перед дверью зала суда. Красивая, как всегда, хоть и немного
бледная. Она касается меня рассеянным расфокусированным взглядом, кивает в знак приветствия
и замирает у стенки, опустив голову. Вижу, как мелко дрожат её руки, когда она сжимает их в
замок. Нервничает, но всем своим видом пытается казаться спокойной и собранной. Внезапно её
плечи сникают, вызывая во мне неконтролируемый порыв их обнять. Успокоить, хоть у самого
сердце обливается кровью.
Подхожу к ней, не прикасаясь, глажу взглядом.
— Ты действительно этого хочешь? — спрашиваю тихо, голос предательски подрагивает.
Не только ей сейчас нелегко. Меня колбасит не меньше. Алиса вздрагивает, поднимая глаза.
— Да, — выдыхает чуть слышно, поджимает губы, словно решаясь на что-то, а потом неуверенно
спрашивает. — Я могу оставить твою фамилию? — отводит взгляд, и к щекам приливает кровь. —
Не хочу быть Долговой, — добавляет с толикой отвращения.
Глупенькая. Я бы оставил тебе не только свою фамилию, но и всю свою жизнь. Если б ты только
приняла…
— Грушевская тебе идёт больше, — выдавливаю из себя улыбку.
Нас вызывают в зал. Она испуганно округляет глаза, оборачивается, словно сбежать намерена,
а потом в глубине её глаз мелькает решимость. Протягиваю свою руку, наблюдаю, как
нерешительно она вкладывает в неё свою дрожащую ладошку.
— Идём? — шепчу с отчаянием, и она прикрывает глаза на выдохе. — Или лучше сбежим отсюда?
Отступает невольно, и её реакция режет без ножа. Иногда язык тела говорит куда больше, чем
слова. Единственная важная в моей жизни девушка всё для себя решила.