Страница 50 из 88
— Слабое место, — сказал Лэрик. — Мы с Глейзой, ещё маленькие, как-то были в городе, на каком-то дурацком мероприятии.. на молебне, наверное, уже не помню, не важно. И к нам собачка прибилась бродячая.
— Ага, — сказала Глейза. — Заяц от счастья чуть не рехнулся. И мы забрали её с собой. Наша Клякса.. — и на глазах слёзы, вот же я дурак жестокий!
— Она же на упырей рычала, — сказал Лэрик упавшим голосом. — Пыталась нас защищать. Мать и наставники у нас тогда по ведру крови выпили. А когда мать сказала, что нельзя держать во дворце зверя, который может укусить кого-то из клира, мы Кляксочку взяли с собой, когда на открытие новой школы ездили. И детям отдали. Они её взяли как наше благословение..
Глейза вморгнула слёзы.
— К нам часто прибиваются бродячие собаки, — сказала она. — Твари лесные и полевые.. ну, или городские. И мы всегда берём. Но они живут на королевской псарне, мы туда ходим изредка, стараемся пореже. Чтобы никто не догадался, насколько эти бедолаги привязаны к нам, а мы — к ним. Просто благотворительность. Понимаешь?
Ну скажи, думаешь, я их так быстро полюбил, потому что они у меня августейшие особы? В школе за девять лет ни с кем не сошёлся, от всех шугался, не доверял никому толком.. а тут за день они уже мои. Незнакомые ребята.
Принц и принцесса — да и плевать мне.
У них во многом те же беды, что и у меня. Я им рассказал, как меня из дома выставили вместе с кошкой — и видел, что они понимают, по-настоящему понимают. Но у нас, видимо, был такой день, чтобы ходить друг другу по больным местам.
— Слушай, — сказал Лэрик, — а правда, что у всех некроматов есть клеймо тьмы?
Ох ты ж..
— Ну да, — сказал я. — Только у меня нет. Мне ещё в детстве удалили. В роддоме. Чтобы было незаметно.
— А какое было? — спросила Глейза.
И я подумал: вот вам, дорогие августейшие, моя последняя проверка. Потому что почти всегда такие откровения заканчиваются тем, что тебя начинают страшно жрать. Думаете, раз вы благие, а я некромант, так жрут только вас?
— Хвост у меня был, — сказал я через силу. — Ну, в смысле.. маленький такой хвостик. Не как у павлина.
— Как у дракона! — восхищённо сказала Глейза. — Валиен, а может у тебя ещё и драконы есть в роду?
— Вот, кстати, да, — сказал Лэрик. — Знаешь, ведь у драконов хвосты никогда не исчезают, даже когда дракон принимает человечью форму.
Ого! С такой точки зрения я на этот несчастный хвост никогда не смотрел.
— Мама ничего такого не рассказывала, — сказал я.
— Вообще-то, она может и не знать, — сказал Лэрик. — Вы же не ведёте родословную на двести поколений назад. Может, это было страшно давно.. только хвост и остался.
— Намёк на хвост, — сказала Глейза. — Только намёк. Он правильно сказал: хвостик. У драконов хвост — ух-х! До пола. С шипом на конце. Я один раз видела.
Я сидел, слушал эту болтовню о драконьих хвостах и думал, что — да! Они правда праправнуки Эральда, и если у меня есть что-то, хоть маленько напоминающее Эральда, то — вот. Эти вот ребята, злые и замученные.
Потому что так-то человек может намеренно отказаться ржать, если ему рассказываешь что-то смешное и стыдное про себя. И у него делаются понимающие глаза и вид такой: ах, мне очень жаль. Но мои августейшие не отказывались говорить гадости и не сочувствовали, и не жалели, вот что! Им это всё просто в голову не пришло, обоим.
Злое, жалкое, стыдное, противное — просто не пришло им в голову.
И я утвердился в мысли, что их надо защищать.
И ещё: что у меня появился ещё кто-то свой. Кроме мамы и, быть может, Шельда.