Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 32 из 88

Глава 10

Мы вместе вышли из столовой — и Глейза почти побежала вперёд, а я за ней.

И думал: она ведь замужняя дама уже. А кажется девочкой. Выглядит совсем как девочка. Впрочем, на два года старше меня ведь, а два года — совсем немного.. И тепло сейчас от неё текло.. звёздным каким-то облачком летело за ней, не знаю, как по-другому сказать. Видел не глазами, но..

Вот с тех пор, как заставил ту крысиную черепушку пощёлкать челюстями — Дар мой обострился ужасно, стал чувствительный, как кожа на месте ожога. Начал реагировать на всё подряд — так, что даже не успеваешь сообразить, что за ерунда творится.

А Глейза добежала до зала, где зимний сад, резко повернулась — и втолкнула меня в нишу, в кусты какие-то в розовых цветах. И остановилась, чтобы меня рассмотреть.

Невероятно красивая. И очень злая, в ярости просто. Как рассвирепевший от человеческих грехов вестник Божий. Белый шёлк — как крылья.

И спросила — зло:

— Ты впрямь его сын?

— Да, — сказал я. Растерялся. — Я ещё не привык просто. Он меня позавчера забрал, я ещё.. не знаю.. не соображаю ничего.

Ответ идиотский, но Глейза как-то поостыла. Выдохнула. И вид у неё сделался уже абсолютно непонятный, она будто ждала от меня чего-то, а я не понимал, чего именно.

И догадался прямо спросить:

— Леди Глейза, если мне надо что-то сделать, вы скажите — я сделаю.

Она прищурилась, снова злилась:

— Вот как? А если сделаешь — что попросишь в награду?

Я только плечами пожал.

— Да ничего.. просто так.. ну вы же не будете луну с неба просить, да? А то, что могу, я просто сделаю, — и как ляпну сдуру: — Вас же достали все, да, леди? Утомили? Если мне надо просто исчезнуть и не отсвечивать, вы скажите, где та Галерея, я туда пойду, а вы — куда захотите.

И вот это её поразило. Глаза у неё расширились, хотя и так были громадные.. какое-то злое удивление вышло, я даже не думал, что такое бывает.

— Просто пойдёшь?

Я просто кивнул.

И тут она расслабилась. Как-то обмякла вся, плечи у неё опустились, а лицо сделалось.. даже не печальным, а безнадёжным каким-то. И вздохнула.

— А что, — спросил я, — это плохо, что я.. что я — что? Я глупости всякие несу, да?

Она встряхнулась. Натурально Божий вестник, белый и золотой. Дело даже не в том, что красивая, хотя — очень.. а вот что-то особенное было в ней.

— Ладно, — сказала она. — Шуруй за мной, Валиен. Смотреть на Четверых.

— И вы их так зовёте?

Глейза усмехнулась — и я понял, что да, ничего она уже не девочка. Дама. Которая уже как-то совсем не как девочки всё понимает и воспринимает.

— Я не люблю туда ходить, — сказала она. — И никто не любит, если по чести. Но тебе покажу, раз уж тебе так интересно. Что, после картины на главной лестнице?

Я опять кивнул. Я не понимал, как можно не любить. Я бы, кажется, жить остался рядом с Эральдом. Но у Глейзы были какие-то свои резоны, и спрашивать я не рискнул.

И мы с ней вышли в эту галерею, не такую уж и длинную, освещённую только специальными такими электрическими лампами, которые подсвечивают картины. Поэтому картины тут сияли все в полумраке. Я подошёл поближе — и у меня дух захватило.

До боли в груди. Опять, как на лестнице.

На самой первой картине Эральд и Алвин сидят на троне. Все видели трон государей Святой Земли, ещё в школьных учебниках и по истории, и по закону Божьему, и по газетам знают — символ государственной власти и вообще всего. Тёмное резное дерево, над троном — государственный штандарт с Сердцем и Розой, алый и золотой.. Но эти двое — они на нём сидели, как на одном стуле, если в классе мест не хватает.. И видно, что толкались и тыкались — и Эральд только что прям ржал в голос, а у Алвина такой вид, будто он мелкую гадость сказал и ждёт реакции.

И я уже по этой картине начал понимать, а когда дошёл до конца галереи — понял окончательно. Мало того, что Четверо были совершенно живые на этих картинах — они были совершенно счастливы. Я никогда не видел, чтобы люди были настолько счастливы рядом, просто от дружбы. Я смотрел, как Алвин учит белую собачку стоять на задних лапах, держит у неё над носом кусочек сахара, а Джинера смотрит и хихикает.. Как Сэдрик с видом эксперта рассматривает старинные ножи в роскошном ящике на бархате, а Эральд и Джинера, пытаясь делать серьёзные лица, что-то показывают пальцами.. Как Сэдрик делает вид, что пытается отобрать у древней мраморной статуи жреца мраморный же череп, а Джинера, дурачась, обнимает жреца за шею..

Собственно картин этот Дингль написал всего четыре — считая ту, самую большую, на лестнице. Но здесь, в Галерее, выставили целую кучу набросков, эскизов.. их лица, их позы.. Сэдрик с книгой.. Джинера сматывает клубок, а Алвин с видом мученика за веру держит ей нитки.. смеющийся Эральд. Дингль очень любил рисовать, как смеётся Эральд. С разных сторон. То хохочет, то просто улыбается.. И я смотрел на смеющегося государя и думал: вот же интересно, на всех, буквально всех портретах, которые по всему городу висят, и в школе, и везде — Эральд улыбается сравнительно сдержанно.. даже холодновато, если знать, как он на самом деле..

Я же с детства постоянно видел портреты Эральда. Но я никогда раньше не видел, как он хохочет. А ещё я подумал, что Четверых никогда не изображают вместе.. и в этом было что-то злобно правильное, но я не мог сообразить, что.

— Ты ещё жив? — спросила Глейза.

— Что мне сделается, — сказал я растерянно.

— Тогда смотри ещё, — и она показала на окно в начале Галереи.

За окном снова лил дождь и мок прекрасный дворцовый парк.

— Куда? — удивился я. — В окно?

— На стекло, — сказала Глейза. — Подойди ближе. Вот.

Я подошёл.

На стекле было нацарапано сердечко, в которое кто-то с очень красивым и очень странным почерком, с длинными хвостами у заглавных букв, вписал имена Четверых. Под ним жёстко, глубокими царапинами, буквами, наклонёнными против обычного наклона было написано: «Врата ада заперты. 10-й день св. Фелиона, год н.э. 856», а ещё ниже, изящно и мелко: «День Двух Королей, благослови Господь». Под всеми надписями, крупными и кривыми печатными буквами вывели: «Святая Земля и Златолесье = союз и любовь».

— Это они писали? — еле выговорил я.

— Готов. Ревёшь, — сказала Глейза странным тоном и достала платок. — Вытри лицо. Да, они. Понимаешь, почему мы сюда почти не ходим?

— Нет, — сказал я и шмыгнул носом, хотя очень старался не шмыгать. И платок деликатно не взял: ещё бы мне сморкаться в платок благой принцессы. — Я бы ходил.

— Порыдать?

Я так и не понял, злится на меня Глейза или сочувствует. Ну и наплевать.