Страница 25 из 119
— Зачем ты везешь меня в Драконий Утес? — тихо спросила я, когда он снова взялся за свою еду.
Он не сразу поднял взгляд. Долго жевал, сделал глоток вина, словно обдумывая ответ.
— Ты все равно пока не в состоянии понять, Кристен, — наконец произнес он ровным, безразличным тоном. — Когда придет время, тебе все станет ясно.
Это не было ответом. Это была отговорка, еще одна стена, которую он выстроил между нами.
— А теперь ешь, — его голос стал жестче, когда он посмотрел на мою тарелку. — Не смей морить голодом моего сына.
Приказ был ясен. Под его тяжелым, неотрывным взглядом я заставила себя взять вилку и принялась за еду. Куски, нарезанные его рукой, казались безвкусными, но я послушно ела, чувствуя себя не женой, а инкубатором, который нужно вовремя подкармливать.
Мы закончили обед в том же молчании. Вернувшись в карету, мы продолжили свой путь. Остаток дня прошел в густой, вязкой тишине. Я смотрела на проносящиеся мимо пейзажи, но видела лишь отражение его холодного профиля в стекле.
Когда начало смеркаться, карета снова замедлила ход. На этот раз мы остановились не у скромного придорожного трактира, а у большого, добротного постоялого двора с вывеской «Корона и Сокол». Это место выглядело дорогим и респектабельным.
Хозяин, вышедший нас встречать, был сама любезность. Дамиан, не говоря ни слова, бросил ему на стойку золотую монету.
— Лучшие покои, ужин и горячую воду для ванны.
Нас провели на второй этаж. Это была не просто комната, а целый средневековый люкс. Просторная гостиная с жарко натопленным камином, мягкими креслами и столом, на котором уже стояла бутылка вина и фрукты. И дверь, ведущая в спальню.
Слуга распахнул ее, демонстрируя нам приготовленную комнату. И мое сердце ухнуло в ледяную пропасть.
В центре спальни стояла одна-единственная, огромная кровать под тяжелым бархатным балдахином.
37
Слуга торопливо покинул наши покои, пропуская других слуг. Дамиан стоял совсем рядом, и я чувствовала затылком его взгляд.
— Раздевайся, — его голос был ровным, но я все равно напряглась. Стояла и мялась, пока слуги вносили в помещение большую деревянную лохань и ведра с горячей водой.
Я молча кивнула. Спорить было бесполезно и глупо. Я сама на это согласилась.
Когда мы остались одни, я медленно, стараясь не выдать дрожь в пальцах, повернулась к нему и начала расшнуровывать платье. Мои руки, все еще обмотанные легкими повязками, плохо слушались, и это простое действие превратилось в пытку.
Он наблюдал за мной, не двигаясь. В его взгляде не было ни желания, ни предвкушения. Только что-то хищное блестело на дне глаз.
— Что ты делаешь?
Мои губы сами собой искривились в подобии улыбки.
— То, что ты приказал.
Дамиан отвернулся, прикрыл глаза и мне показалось, что он сейчас устало потрет виски, но он просто отошел к камину и больше не поворачивался.
Я расстегнула пуговки, а когда платье наконец упало к моим ногам, я осталась стоять в тонкой нижней рубашке.
Дамиан шумно выдохнул.
— Сначала ванна, Кристен, — его голос был хриплым.
Я не стала артачиться. Подхватила платье, саквояж и шустро удалилась, а войдя в спальню, стянула сорочку, достала брусок своего мыла и забралась в лохань, наполненную водой с ароматом вервеска.
Вода была горячей. Почти обжигающей. Я медленно опустилась в нее, и мое тело отозвалось на тепло благодарной дрожью. Я прикрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, от него, от предстоящей ночи.
Понятия не имела, как это произойдет. Нет, я девушка в этих вопросах просвещённая, но в такой ситуации оказалась впервые.
Я осторожно размотала повязки на руках, быстро вымылась, стараясь не тревожить заживающую кожу на ладонях. Выбравшись из лохани, достала из саквояжа новые бинты и простую ночную рубашку из грубого, но чистого хлопка. Переодевшись и обработав руки мазью, я осторожно замотала их бинтами, затем забралась под одеяло, сжавшись в комок на самом краю огромной кровати.
— Я закончила, — сообщила нервно.
Через некоторое время я услышала, как он вошел в спальню. Он даже не посмотрел в мою сторону. Молча разделся до пояса, я мельком увидела его широкую спину, покрытую сетью тонких белых шрамов, и шагнул в лохань с еще горячей водой.
Я отвернулась к стене, глядя на текстуру отбеленных стен и слушая плеск воды. Мое сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был его слышать.
Когда он закончил, то тоже надел простую ночную рубашку. В комнате пахло лавандой.
— Слуги принесли ужин. Идем есть, — сказал он.
А раньше нельзя было сказать? Я поджала губы, но послушно выбралась из-под одеяла, вышла из комнаты и села за стол.
Мы ужинали в той же гнетущей тишине, что и в обед. Он снова нарезал мне мясо, и я снова ела под его тяжелым взглядом.
Когда с ужином было покончено, я знала, что последует дальше, но снова ошиблась. Он достал из дорожной сумки знакомый флакон.
— Пей.
Я взяла склянку и молча выпила горькую настойку до дна, мысленно готовясь к новому погружению в чужие воспоминания.
Первая брачная ночь. Я сижу на краю огромной, холодной супружеской кровати. Тяжелый шелк свадебного платья давит на плечи, он кажется не нарядом, а тяжелыми доспехами. В комнате горит всего одна свеча, ее пламя лениво колышется, отбрасывая на стены длинные, уродливые тени.
Я жду.
Проходит час, другой. Свеча оплывает, оставляя на подсвечнике восковые слезы. Страх, который ледяными тисками сжимал мое сердце у алтаря, постепенно сменяется другим чувством. Жгучим, унизительным. Обидой. Он не просто задерживается. Он не придет. Это тоже часть наказания. Оставить меня одну в эту ночь, как ненужную вещь.
Мы не сказали друг другу ни слов за весь день. Только его холодное, полное презрения «да» у алтаря, прозвучавшее как проклятие. Я не могу так. Я не могу просто сидеть и ждать, пока он соизволит явиться. Я должна с ним поговорить, объяснится.
Я с трудом поднимаюсь на ноги. Платье тяжелое, оно сковывает движения. Я выхожу из спальни в длинный, гулкий коридор. Тишина. Только мои шаги эхом отдаются от каменных стен. Я иду наугад, не зная, где его искать. В библиотеке? В его кабинете?
И тут я слышу.
Стон.
Протяжный, полный истомы девичий стон, донесшийся из-за одной из дверей в конце коридора. Он повторяется снова, затем еще раз, переходя в частое, сбивчивое дыхание. Я замираю, еще не до конца понимая, что это значит. Может, кому-то плохо?