Страница 23 из 119
Слуга с явным облегчением подошел к нам, поклонился и поставил мой кожаный мешок на землю рядом со мной. Дамиан снова посмотрел на меня.
— А теперь в карету. Не заставляй меня ждать.
Его голос снова стал обычным — властным, холодным, без следа того интимного, угрожающего шепота. Сделка была заключена.
Я наклонилась и подняла свой саквояж. Теперь он казался вдвое тяжелее. Я несла в нем не только мыло и золото. Я несла в нем цену, которую только что заплатила. С высоко поднятой головой, не глядя ни на кого, я подошла к карете и поднялась по ступенькам.
Внутри было просторно и роскошно. Бархатные сиденья, полированное темное дерево. Золотая клетка на колесах. Я села у окна, поставив саквояж у ног. Через мгновение в карету сел Дамиан. Он расположился напротив, заполнив собой все пространство. Дверца захлопнулась, отрезая нас от остального мира.
Карета тронулась. Мы ехали в молчании, глядя в разные окна. Но я чувствовала его взгляд на себе. Чувствовала, как в замкнутом пространстве висит наше соглашение.
Дорога до Драконьего Утеса была длинной. И сегодня ночью мне предстояло внести и первую плату.
***
Мы ехали в молчании. Стук копыт по дороге и покачивание кареты были единственными звуками, нарушавшими гнетущую тишину. Я смотрела в окно на проплывающие мимо деревья и думала только о том, что ночь неизбежно нагрянет.
Не прошло и часа, как Дамиан без единого слова достал из своей дорожной сумки знакомый темный флакон и протянул его мне. Настойка. Я посмотрела на него, потом на флакон. Моя догадка о том, что воспоминания приходят только в его присутствии, кажется, была верна, и он, похоже, пришел к тому же выводу. Теперь он форсировал события.
Я неохотно взяла склянку. Выбора у меня не было. Горькая жидкость обожгла горло, и мир перед глазами качнулся и растворился.
День свадьбы. Я стою в конце длинного зала, похожего на храм, в тяжелом, роскошном платье. Мои руки, сжимающие букет из белых лилий, трясутся так сильно, что цветы дрожат. Каждый шаг к алтарю, где ждет он, дается с нечеловеческим трудом. Меня душат эмоции, но это не радость невесты. Это страх перед его холодной яростью. Это чувство вины за то, что я сделала. Это боль от потерянной любви, которую я сама растоптала. И глухая, бессильная обида — на отца, на себя, на судьбу, которая так жестоко надо мной посмеялась.
Он ждет меня у алтаря. Он невероятно красив в своем черном парадном камзоле, но похож не на жениха, а на палача. Его лицо — непроницаемая маска, но я смотрю в его темные глаза и знаю — у него внутри все черно от боли и ненависти.
Храмовник произносит слова, которые доносятся до меня как сквозь толщу воды. Наступает моя очередь говорить.
— Да, — шепчу я, и это слово — признание своего поражения.
Он смотрит на меня, и на его губах появляется кривая, жестокая усмешка. Взгляд его полон такого ледяного презрения, что у меня темнеет в глазах.
— Да, — произносит он громко и отчетливо, его голос эхом разносится под сводами зала. — Мы будем пить эту чашу до дна.
Это была не клятва верности. Это было проклятие.
Картинка разбилась на тысячи осколков. Я вынырнула из воспоминания, судорожно хватая ртом воздух. Я снова была в карете, напротив него. Но отголоски эмоций Кристен — ее страх, ее боль, ее безысходность в тот день — захлестнули меня с головой. Я не сдержалась. Из глаз хлынули горячие слезы — не мои, но такие настоящие. Я тут же принялась украдкой вытирать их тыльной стороной ладони, не желая показывать ему свою слабость.
А Дамиан смотрел на меня, не отрываясь. Его губы были сжаты в тонкую, жесткую линию. Он дождался, пока я немного приду в себя.
— Ты плачешь о том, что потеряла, или о том, что получила?
34
Я так и не ответила.
Мы ехали уже несколько часов. За окном проносился однообразный пейзаж: поля, перелески, редкие деревушки. Но я не смотрела по сторонам. Все мое внимание было сосредоточено на замкнутом, душном пространстве кареты и на мужчине, сидевшем напротив.
Он молчал. С тех пор как мы сели в карету, он не произнес ни слова. Он просто сидел, откинувшись на бархатную спинку, и смотрел в окно на проносящийся мимо мир. Его профиль был похож на профиль хищной птицы — резкий, гордый, непроницаемый.
Тишина давила на уши. Она была наполнена нашим утренним разговором, его унизительным предложением и моим вынужденным согласием. Она была пропитана годами ненависти в супружеской паре. И в этой тишине в моей голове снова и снова бился один и тот же вопрос. Вопрос, который не давал мне покоя с тех пор, как я увидела чужое воспоминание о свадьбе.
Я знала, что не должна этого делать. Что нужно молчать, играть роль сломленной и покорной жены. Но я больше не могла. Неведение было хуже любой, даже самой страшной, правды.
— Почему ты на мне женился, Дамиан?
Мой голос прозвучал в тишине кареты неожиданно громко.
Он не пошевелился. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть в окно, будто я обращалась не к нему, а к пролетающей за окном птице. Будто меня здесь вообще не было.
И это молчание, это показательное пренебрежение взбесило меня как красная тряпка. Кровь прилила к лицу.
— Неужели так сложно ответить? — резко спросила я, и в моем голосе зазвенел металл. — Ты разрушил мою помолвку. Ты силой взял меня в жены, хотя ненавидишь. Так почему? Зачем?
Он медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на меня. Его взгляд был не злым, не холодным. Он был… уставшим. И таким глубоким, что мне показалось, будто я смотрю в бездонный, темный колодец. Он смотрел на меня долго, пронзительно, словно пытаясь разглядеть не мое лицо, а что-то за ним.
— Да, — наконец тихо произнес он. — Сложно.
35
Странный ответ. Я ожидала чего угодно — холодной ярости, презрительного молчания, приказа не задавать глупых вопросов. Но не этого. Не этого тихого, почти человеческого «сложно». Это было признание. Не слабости, нет. Признание того, что в этой истории все не так просто, как кажется. И это давало мне крошечную, призрачную зацепку.
Мой гнев угас, сменившись любопытством.
— Что сложного? — я подалась вперед, и мой голос прозвучал уже не резко, а настойчиво. — Объясни мне, Дамиан. У тебя идеальная возможность. Я все равно ничего не помню. Для меня это будет просто история.
Он долго молчал, глядя на меня своим бездонным, уставшим взглядом. Мне показалось, он снова проигнорирует меня, но он заговорил. Голос его был тихим и глухим, будто он говорил не со мной, а с самим собой.