Страница 8 из 12
И тут до меня дошло с запозданием: я ничего не знала о женщине, чье лицо носила.
Аврелия рассказала мне про свои поместья, про родню, про вкусы и привычки — но ни словом не обмолвилась о том, какой ее видели здесь. Что она натворила. Кого нажила во враги. Почему кто-то, глядя ей в лицо, роняет: «Не спутайся Мерлин с тобой, она была бы жива».
Я додумала эту мысль до конца, и мне сделалось совсем не по себе. Аврелия наняла меня искать убийцу подруги. А что, если о ее смерти она знает куда больше, чем сказала? Что, если под чужим лицом я распутываю дело, в котором сама Аврелия увязла по горло?
Госпожа, чье лицо я носила, оказалась совсем не так проста. И я вдруг поняла, что боюсь ее едва ли меньше, чем того, кто ночью лез ко мне в окно.
Глава 10. Письмо из дома
Весь день эта мысль не давала мне покоя, и к вечеру я почти на ней утвердилась: пора выходить из игры.
На лекциях я не слышала ни слова. Перед глазами стояло презрительное лицо Джека, в ушах звенело «ходячая катастрофа», и чем дольше я все это перебирала, тем яснее понимала: я влезла не в свое дело. Богатая девица не поделила чего-то с другой такой же, кто-то из их круга поплатился жизнью, а меня, швею, сунули в самую середину, толком ничего не объяснив. Убийца бродит по академии, лазает ко мне в окна, а я под чужим лицом распутываю то, в чем, может статься, увязла и сама моя хозяйка.
С меня хватит.
Вернусь домой, решила я, вечером свяжусь с Аврелией через зеркало и скажу, что выхожу из уговора. Пусть ищет другую дуру. Деньги, что успела получить, оставлю семье, а сама снова сяду за иглу — за медяки, зато живая. Пусть богатые да влиятельные грызут друг друга сами. Не швеиного ума дело распутывать их убийства.
Домой я вернулась, когда солнце уже клонилось к башням. Охранные заклинания Кариона мягко пропустили меня через порог — по коже пробежало тепло, и дверь отворилась сама. В прихожей меня встретила Тея со стопкой писем.
— Госпожа, вам почта. Накопилась за неделю, — она протянула мне пачку, перехваченную бечевкой. — Тут и приглашения, и от родни вашей, кажется.
Я унесла стопку к себе, села у окна и принялась перебирать. Плотные конверты дорогой бумаги, оттиснутые в сургуче гербы, надушенные записки — все для Аврелии Морвейн, до которой мне не было дела. Я откладывала их одно за другим, пока пальцы не наткнулись на конверт из грубой серой бумаги, без печати.
Аврелия обещала, что весточки из дома будут приходить вместе с ее собственной почтой, затерявшись среди гербов и сургуча. Вот и первая.
Я узнала почерк прежде, чем прочла имя. Так выводила буквы только моя мать — медленно, с нажимом, слюнявя огрызок карандаша над каждой строчкой. Руки у меня задрожали. Я сорвала бечевку, развернула тонкий листок и впилась глазами в неровные строки.
Мама писала просто, как умела.
«Доченька, у нас радость. Лире полегчало. Лекарь ходит к ней через день, поит настоями, каких мы прежде и купить не могли. Жар спал, и кашля почти нет. Она снова просит есть и даже смеется. Доктор говорит, к весне встанет на ноги. Все через тебя, родная, через твои деньги...»
Строчки поплыли, и я смахнула слезы рукавом, чтобы читать дальше.
«...А еще мы залатали крышу. Помнишь, как в дождь текло на твою постель и мы подставляли лохань? Теперь сухо. Первый раз за столько зим у нас в доме сухо и тепло. Соседи дивятся, откуда достаток, а я говорю — дочка в услужение пошла к добрым господам. Ты уж прости, что приврала...»
Я дочитала, прижала листок к груди и тихо заплакала, чтобы не услышала Тея за стеной. Впервые за много дней меня отпустило: сестренка будет жить, в родном доме сухо, и все это — моими руками, пусть под чужим лицом.
Вот ради чего я здесь. Ради смеха румяной Лиры. Ради сухой крыши над головой у матери. Все остальное — тайны Аврелии, гибель девушки, которую я и в глаза не видела, — вдруг отодвинулось далеко-далеко.
Уехать я не могла. Стоит мне выйти из уговора, и деньги иссякнут, лекарь перестанет к нам приходить, крыша снова потечет, а Лира... О том, что станется с Лирой, я и думать не желала.
Значит, останусь. Доведу дело до конца, чего бы оно ни стоило. Раз, чтобы спасти сестру, надо по уши влезть в чужие интриги и ходить одним коридором с убийцей — что ж, влезу и буду ходить. Я вытерла глаза, спрятала письмо под подкладку, к лоскуту от плаща, и расправила плечи.
И в этот самый миг в дверь громко, требовательно постучали.
Я вздрогнула всем телом. Кулак ударил по дереву еще раз — нетерпеливо, властно. Так не стучала ни Тея, ни тот, у кого был свой ключ.
Я замерла, не сводя глаз с запертой двери, и сердце заколотилось где-то у самого горла.
Глава 11. Линнея
Я снова сняла с тумбы тяжелый подсвечник и, стиснув его в руке, подошла к двери.
— Кто там? — голос я постаралась сделать твердым, хотя внутри все сжалось от тревоги.
— Да я это, я! — отозвался из-за двери звонкий девичий голос. — Линнея!
Линнея. Рука с подсвечником опустилась. Я перевела дух, отодвинула засов и приоткрыла дверь.
На пороге стояла высокая изящная брюнетка в дорожном плаще, с румянцем на щеках и охапкой свертков под мышкой. Не успела я и слова сказать, как она втиснулась внутрь и бросилась мне на шею.
— Наконец-то! — она стиснула меня так, что хрустнули ребра. — Я думала, помру, пока доберусь. Твой куратор меня впустил, представляешь, — этот твой Карион. Мрачный, как туча, но хорош, ничего не скажешь. С каких это пор он тебя опекает?
Я открыла было рот, но Линнея уже неслась дальше, не дожидаясь ответа.
— Ой, да неважно! Потом расскажешь. Ты только глянь, что я привезла!
Она свалила свертки на кровать и принялась разворачивать их один за другим, встряхивая ткань, поднося к свету.
— Вот это купила в Луминаре, по дороге. Шелк, представляешь, настоящий селленисский. Едва у отца выпросила, — она закатила глаза. — Он опять за свое. Что ни письмо: «Линнея, тебе двадцать один, Линнея, вот достойная партия, сын лорда такого-то...» Как будто мне охота под венец с чьим-то унылым наследником. Я ему: дай доучиться, а он...
Я разглядывала шелк, и рука сама тянулась пощупать плетение — селленисский, и правда, дорогой, гладкий, как вода. Я вовремя спохватилась и отдернула пальцы: госпожа Морвейн трогает ткани иначе, чем швея. Линнея, к счастью, не заметила — она уже держала перед собой изумрудное платье и вертелась так и эдак.