Страница 7 из 12
За годы в мастерской через мои руки прошли сотни тканей. Я на ощупь отличала настоящий шелк от подделки, знала, сколько стоит локоть доброго сукна и чем оно пахнет. И этот обрывок рассказал мне кое-что сразу.
Ткань была дешевой. Грубая редкая нить, неровная выделка, скверная краска — от сырости такое линяет и садится. Плащ из подобной материи не набросит на плечи ни один знатный господин; в таком ходят конюхи, посыльные, прислуга — те, кто считает медяки.
Значит, ночью ко мне лез не барин. Простолюдин — или тот, кто рядился под простолюдина. Я свернула лоскут и спрятала за подкладку своего дорожного платья, к единственной вещи, что осталась при мне настоящей. Первая ниточка — тонкая, но моя.
Стукнула дверь — вошла Тея с кувшином теплой воды и стопкой белья. Увидев меня уже на ногах у окна, она поставила ношу и всплеснула руками.
— Госпожа, вы бы полежали еще! После такой-то ночи, — она подошла ближе, вгляделась мне в лицо, и в глазах у нее стояла неподдельная тревога. — Как вы? Смогли хоть немного отдохнуть? Это ж надо — забраться в дом, где живет госпожа...
Она хлопотала вокруг меня, поправляла подушки, подливала воды и делала это так искренне, что у меня внутри что-то оттаяло. За те дни, что я жила чужой жизнью, Тея была единственной, кто тревожился обо мне без выгоды и умысла. Простая, теплая, открытая девушка. Против воли она мне нравилась.
— Ой, чуть не забыла, — спохватилась она, отжимая полотенце. — В Академию нынче приехала госпожа Линнея. С опозданием: говорят, помогала отцу в столице, в каких-то делах при дворе. Вы ведь с нею дружны? Она уже про вас спрашивала.
Линнея. Имя всплыло из тех, что вбивала мне в память Аврелия. Подруга не из самых близких — из тех, с кем видятся на приемах да пишут раз в месяц. Дочь человека, вхожего в большую политику.
Я кивнула, изобразив радость, а про себя сделала зарубку. С Линнеей придется поговорить. Раз она знала Аврелию, то знала и Мерлин, — а погубил Мерлин кто-то из тех, кто ее знал.
К завтраку я вышла с максимально мрачным лицом. Карион уже сидел за столом и, когда я вошла, поднял на меня глаза.
— Заклинания поставили на рассвете, — сказал он без предисловий. — Теперь чужой в дом не войдет, — он отломил кусок хлеба. — А со стражей я поговорю сегодня же, чтобы выяснить, кто и что забыл в твоей комнате.
Он говорил спокойно, деловито, будто и вправду взялся меня оберегать. Вчера он сковал меня приказом и ради меня обшарил весь дом, сейчас же ставил на окна караул из заклинаний. И все-таки кусок не лез мне в горло. За этим самым столом сидел человек, которого Аврелия назвала убийцей Мерлин. Тот, у кого хватило бы и силы, и ума. Я смотрела, как он намазывает хлеб маслом теми же руками, и не могла понять, чего во мне больше — страха или сомнения.
После завтрака я вышла из дома раньше Кариона и всю дорогу до корпуса думала об одном: медлить больше нельзя.
Пока я тянула, кто-то влез в мою комнату. Промедлю еще — он вернется, и в другой раз даже охранные заклинания могут его не остановить. Вернуть себе покой я могла одним способом: сделать то, за чем меня прислали, — узнать, кто убил Мерлин. Чем скорее найдется ответ, тем скорее я стану спокойно сидеть на лекциях и перестану вздрагивать от каждого скрипа за спиной.
Оставалось решить, с чего начать. А ответ нашелся сам.
У входа в корпус, привалившись плечом к колонне, стоял Джек. Он держался в стороне от общего потока и смотрел, как студенты текут мимо, — хмурый, собранный, с тем же тяжелым лицом, что и накануне. Отвергнутый воздыхатель Мерлин. Тот, кому ее смерть разбила жизнь, — или тот, кто сам к этой смерти руку приложил.
С него я и начну.
Я замедлила шаг, выбирая миг, чтобы подойти, и тут Джек, будто почуяв мои намерения, повернул голову. Наши взгляды встретились. На этот раз он не отвел глаз. Уголок его рта дернулся — не то усмешка, не то узнавание, — и от этого мне сделалось холодно.
А потом он оттолкнулся от колонны и, не оборачиваясь, зашагал прочь от аудиторий, в темный боковой коридор, куда не сворачивал никто из спешащих на лекции.
Будто звал за собой.
Я стиснула ремень сумки и пошла следом.
Глава 9. Ходячая катастрофа
Боковой коридор увел меня прочь от гула аудиторий, к тупику с высоким узким окном. Шаги здесь отдавались гулко, и я вдруг сообразила, что осталась с Джеком один на один, вдали от чужих глаз. Пальцы сами скользнули к вороту, к изумруду.
У окна Джек остановился и обернулся. В сером свете лицо его показалось еще жестче.
— Я заметил, как ты на меня пялилась еще в первый день, — он смерил меня презрительным взглядом. — И сегодня. Чего тебе от меня надо?
Прямота застала меня врасплох. Я вскинула подбородок, дотягиваясь до высокомерия Аврелии.
— Поговорить. О Мерлин.
Что-то дрогнуло у него в лице при этом имени — и тут же затвердело.
— Мне нечего тебе сказать, — Джек отвернулся к окну, потом бросил через плечо, тихо и зло: — Жаль только, что Мерлин связалась с такой, как ты. Не спутайся она с тобой, может, была бы сейчас жива.
Кровь застучала у меня в висках.
— Что это значит?
— Будто ты сама не знаешь.
И правда — я не знала. Ни что он имел в виду, ни что натворила настоящая Аврелия, ни почему при ее имени у него каменеет лицо. Я стояла перед ним, ничего не понимая, с чужими словами наготове, и не могла ни возразить, ни оправдаться, потому что не ведала, в чем меня винят.
— Хватит говорить загадками, — я шагнула ближе, забыв про осторожность. — Моя подруга умерла. Если ты что-то об этом знаешь — скажи.
Джек развернулся ко мне всем телом, и в глазах у него полыхнуло такое презрение, что я едва не отступила.
— Ой, только не притворяйся, будто тебе есть до нее дело, — он говорил негромко, и оттого слова звучали еще злее. — Ты сама — ходячая катастрофа. И если ты надеешься кого-то обмануть этим показным смирением да низко опущенной головой, со мной такой трюк не пройдет. Уж я-то тебя знаю.
Он бросил на меня последний тяжелый взгляд и пошел прочь, не оглядываясь. Шаги стихли за поворотом, а я осталась стоять в пустом тупике, у холодного окна, и не могла двинуться с места.
Разговор вышел совсем не таким, каким я его себе рисовала. Я готовилась вытягивать из Джека слова, ловить оговорки, разгадывать намеки. А вышло, что уличали, обвиняли и презирали меня — за что-то, чего я не совершала и о чем даже не слыхала. Он говорил так, будто настоящая Аврелия была виновата в смерти Мерлин.