Страница 81 из 145
Глава 25. Броня для реального мира
Лязгающие двери старого красно-белого трамвая с протяжным стоном разъехались в стороны, выплевывая пассажиров прямо в раскаленное, гудящее марево Садовой улицы. Июньский зной плавил асфальт, смешивая запахи перегретого машинного масла, жарящихся в ларьках чебуреков, дешевого табака и терпкой влажной пыли, поднятой тысячами шаркающих подошв.
Ольга спрыгнула с высокой подножки и тут же замерла на горячем асфальте. Перед ней раскинулся Апраксин Двор — гигантский, пульсирующий, хаотичный лабиринт вещевого рынка, который жил по своим собственным, суровым законам дикого капитализма девяностых. Это была агрессивная среда, состоящая из бесконечных рядов покосившихся прилавков, натянутых на ржавые трубы полосатых тентов и гигантских, необъятных баулов из клетчатого полипропилена, которые громоздились друг на друга, словно крепостные стены. Воздух дрожал от какофонии звуков: хриплого надрыва переносных магнитофонов, отчаянных криков зазывал, предлагающих «настоящую турецкую кожу», и ругани грузчиков с тяжелыми тележками.
Она сделала неуверенный шаг к входу на рынок и вдруг почувствовала, как горло перехватывает спазм. Волнение накатило удушливой волной: пальцы, вцепившиеся в ремешок сумки, похолодели, а в животе возникло гадкое чувство пустоты. В груди заколотило так, что каждый удар отдавался в горле сухим, горячим толчком.
Ольга остановилась, позволяя потоку спешащих людей недовольно огибать ее, как камень в бурной реке.
— Кать… — голос Ольги предательски дрогнул, когда она обернулась к подруге. — Может, не надо? Давай просто развернемся и уйдем. Правда, поехали домой. Я не смогу.
Катя, уже успевшая профессионально оценить взглядом первые три палатки с цветастыми блузками, резко притормозила. Ее яркий макияж и уверенная осанка составляли разительный контраст с побледневшей, ссутулившейся Ольгой, которая сейчас выглядела так, словно ее собирались вести на плаху.
— Так, подруга, стоп машина, — Катя уперла руки в бока, внимательно сканируя лицо Ольги. — Что за паника на корабле? Мы только приехали.
— Я не справлюсь, понимаешь? — слова полились из Ольги сбивчиво, без пауз. — Я боюсь все испортить. Там, в Фидонете, в письмах… я смелая. Я могу цитировать Бродского, могу спорить о смысле бытия, могу три раза стереть фразу и написать нормально. Там я хоть как-то похожа на человека, с которым интересно говорить. А послезавтра он придет в парк. И кого он увидит?
Она беспомощно обвела руками свою мешковатую, застиранную футболку и старую куртку.
— Он увидит обычную, серую, заурядную студентку. Заикающуюся, неловкую. Человека, который даже одежду себе выбрать не может. Илья разочаруется в ту же секунду, как только мы встретимся взглядами. Все эти письма, все мои умные слова… окажутся просто словами на экране.
Катя не стала отвечать сразу. Она сделала шаг вперед и физически, крепко, почти больно схватила Ольгу за предплечье. В ее хватке была та самая житейская, железобетонная уверенность, которой так отчаянно не хватало людям, привыкшим прятать свою душу за мерцанием монитора.
— Слушай меня внимательно, — голос Кати звучал жестко, но спасительно отрезвляюще. — Я запрещаю тебе прятаться в твоей дурацкой сетевой раковине. Твой Илья — нормальный мужик, раз такие тексты пишет и ради тебя на эту попойку тащится. Но встречать его в образе побитой молью библиотекарши мы не будем.
Катя потянула Ольгу за собой, неумолимо втаскивая ее прямо в бурлящую толпу челноков.
— Наша задача на сегодня предельно ясна, — на ходу формулировала Катя, ловко уворачиваясь от проехавшей мимо тележки. — Нам нужно собрать образ «круто, но небрежно». Так, чтобы казалось, будто ты вообще не старалась, но при этом выглядела так уверенно, что у твоего поэта все его философские мысли из головы выдуло. Поняла? Идем!
Они протискивались сквозь узкие, душные ряды, образованные свисающими с вешалок куртками, спортивными костюмами и рядами кроссовок. Ольга спотыкалась о выставленные на асфальт коробки, стискивая сумку со стипендией так, что заныли предплечья — в каждом встречном ей мерещился карманник. Катя шла впереди как ледокол, наглухо игнорируя навязчивые предложения продавцов примерить кожаную куртку или купить золотую цепочку. Она целенаправленно искала конкретную точку.
— Вот оно! — Катя резко свернула в узкий проход между двумя палатками, завешанными плотной синей тканью всевозможных оттенков.
Она бесцеремонно подтолкнула Ольгу к массивному, усатому продавцу в потертой кожаной кепке, чья точка была сверху донизу увешана джинсовыми штанами, куртками и жилетками. Воздух здесь густо пах дешевым фабричным красителем и сырым картоном. Ольга зажмурилась: после ночных писем, белых букв на синем фоне и разговоров о невидимых стенах этот проход между тюками казался слишком тесным и слишком настоящим. Но отступать было некуда.
* * *
Усатый продавец, оценив намерения Кати, молча кивнул и откинул в сторону тяжелый полог синей палатки, обнажая крошечный закуток, заваленный черными полиэтиленовыми пакетами. Одним отработанным движением он бросил прямо на грязный, выщербленный асфальт кусок плотного, грязного гофрированного картона.
— Давай, заходи, примеряй. Размер твой, — буркнул он, отворачиваясь.
Ольга робко зашла за хлипкую, колышущуюся от ветра шторку. Пространства хватало ровно на то, чтобы стоять столбом. Она разулась, стараясь не наступать мимо спасительного картонного островка, и начала стягивать свои старые штаны. Балансировать на одной ноге, судорожно цепляясь свободной рукой за металлический каркас палатки, оказалось задачей не из легких. Холод от асфальта мгновенно просочился через тонкую ткань носков, заставляя пальцы ног рефлекторно поджаться. Каждое дуновение ветра, шевелившее шторку, вызывало приступ панического страха, что хлипкая ткань сейчас распахнется, выставив ее напоказ всему многотысячному Апраксину Двору.
Она взяла в руки предложенные джинсы. Это были легендарные «мальвины» — варенки с высокой талией. Ткань была настолько жесткой и плотной, словно ее сшили из накрахмаленного брезента. Ольга, тихо сопя, начала натягивать их на себя, чувствуя, как грубые швы царапают кожу.
В это же самое мгновение, в далеком от питерского рынка мире, принц Иллиэль стоял в самом центре своих богато украшенных королевских покоев. Высокие стрельчатые окна пропускали мягкий, рассеянный свет вечного эльфийского заката, который золотил безупречные мраморные колонны и играл на тяжелом синем бархате принца.