Страница 60 из 62
— Ты ошибаешься, Илга. Я знаю, что такое любовь. Однажды я полюбил. Сильно, страстно, по-настоящему. И был готов на всё, чтобы быть вместе с любимой. Но, увы, она была не свободна и не хотела бросать семью. А когда я, наконец, убедил ее быть со мной, она умерла. Это была твоя мать.
— Что? — ошарашенно переспросила я.
— Да, — сказал он.
— Моя мать? — Новость не укладывалась, да и не могла уложиться в моей голове. Моя мама и Никопольский? Да это просто абсурд.
— Это началось много лет назад. Я работал в Москве, художественным руководителем в Театре Экспериментальной Драмы, его еще называют «Тэдди». Однажды после премьеры я устроил небольшую пресс-конференцию для зрителей. Помощник носился с микрофоном, а мы с режиссером отвечали на вопросы. Твою маму я заметил сразу. Она сидела в первом ряду и задавала такие умные и трогательные вопросы: про творчество, про вдохновение. И она была такой красивой! И говорила таким нежным голосом, словно соловушка пела.
Сергей Сергеевич блаженно улыбнулся, и я увидела, насколько он уже старый и уставший от жизни человек. Весь его бравурный лоск и самовлюбленный блеск куда-то исчезли, а под ними обнаружился жалкий и несчастный старик. Но это моё минутное прозрение вместе с жалостью и сочувствием быстро испарились, потому что Никопольский снова заговорил.
— Ты даже не представляешь, каким хорошим человеком была твоя мама.
— Я представляю, — угрюмо возразила я.
— Не представляешь, сколько ума, такта и интеллигентности было в ней.
— Я представляю! — с нажимом повторила я. Этот самодовольный индюк правда считает, что знал мою маму лучше меня⁈ Вот это наглость!
— Наш роман продолжался много лет. Мы то сходились, то расходились. Пару раз она решала вернуться в семью, быть честной женой и матерью, но проходило время, и всё начиналось снова, и даже сильнее, чем прежде. Она очень мучилась от своего двойственного положения. Но и я страдал не меньше. Восемь лет назад я всё же убедил ее открыться мужу, стать моей женой. Я помню, в тот день мы давали очень грустную, лиричную постановку. Она называлась «Последний поцелуй». В антракте твоя мама забежала ко мне в кабинет, поцеловала меня и сообщила, что приняла решение. Теперь мы всегда будем вместе. А через пару недель случилась та авария… Это и был наш
последний поцелуй
.
Меня как током шибануло. Так вот, почему мама плакала в электричке! Тот самый спектакль — последний в ее жизни и в моем детстве. Я уже не помню, уходила ли она куда-то в антракте, да это и неважно. Важно, что в тот день она приняла решение. И была готова кардинально изменить свою жизнь. Но отчего же она плакала? Жалела папу? Меня? Свою прежнюю жизнь? Или сомневалась в своём решении? Но как она могла сомневаться — после стольких лет…
— Как долго длилась ваша связь? — спросила я.
— Очень долго, — вздохнул Никопольский. — Пятнадцать лет.
И тут меня накрыло нехорошее предчувствие. Очень нехорошее. Тошнотворное.
— Только не говорите, что вы мой отец, — мрачно произнесла я.
О боже, только не это. Неужели я попала в плохой сериал? В самую глупую серию с самым банальным сценарием…
— Нет, нет! — уверенно ответил Никопольский. Но тут же вздрогнул и пристально уставился на меня. — А может, и да… Нет, точно нет! — Он со всей силы замотал головой, как бы отгоняя непрошенную мысль. — А ты в каком году родилась?
— В 2003-ем, — угрюмо произнесла я.
Никопольский по-детски шевелил губами и загибал пальцы, пытаясь что-то посчитать, а я в ужасе вглядывалась в его лицо. Мой папа? Только этого мне не хватало!
— Всё-таки мы познакомились позже, — в конце концов, заключил он. — Тогда еще театр Станиславского горел. Да, это был 2005 год.
— Значит, вы встречались не пятнадцать лет, а тринадцать?
— Ну значит, да, — отмахнулся директор. — Никогда с цифрами не дружил.
Ну надо же, подумала я, какая у некоторых людей хорошая память на пожары в театрах. И плохая на всё остальное.
— Да, точно, у нее уже была маленькая дочка! — вдруг вспомнил Никопольский. — Полагаю, это были вы.
— Я тоже так полагаю, — пробурчала я. — Других дочек у моей мамы вроде не было.
— Ну вот, — откинулся он на спинку кресла. — Стало быть, драматичной сцены встречи дочери и отца не случилось. Вы не огорчены?
— Не очень, — призналась я. — Не то, чтобы я в таком уж восторге от своего настоящего отца, но предпочитаю стабильность в этом вопросе.
И тут я задала последний вопрос, который мучал меня уже давно:
— А когда меня принимали на работу, вы ведь знали, что я её дочка?
— Конечно! — воскликнул он. — Мне как Тётин принес твою анкету, я только фамилию увидел и сразу говорю: «Бери! Бери не глядя».
— Значит, меня приняли по блату, — расстроилась я. Мне-то казалось, я сама чего-то добилась в жизни, а оказывается, это была протекция любовника моей матери. Не очень приятное открытие.
— Да нет, ты что! — замахал руками Никопольский. — Никакого блата. Василию Степановичу ты сразу понравилась. И потом, других желающих всё равно не было. На такую-то зарплату.
Я вздохнула. Утешил, называется. Ну что ж, с чистосердечными признаниями было покончено, и я предложила Никопольскому вернуться к насущному вопросу, а именно: к поиску четы Пряниковых.
— Про Милашу я уже сказал. Может, она еще в Москве, а может, уже приехала во Всеволод. Я обязательно ей напишу и сообщу про дочь. Надеюсь, ее это образумит и вернет в лоно семьи. А вот где же Пряников? Полагаю, вам стоит зайти в бар «Одинокий пират» на улице Саши Черного. Возможно, Сергей завис там.
— Завис больше, чем на сутки? — усомнилась я.
— Не исключено. Это бар его брата.