Страница 6 из 62
Утверждаю это как человек, посетивший немалое количество детских спектаклей. Я уже рассказывала, как едва родившись, нелегально приобщилась к оперному искусству в Большом театре, но это было только начало. Моя мама, будучи всю жизнь скромным всеволодским бухгалтером, обожала театр и таскала меня по всем детским (а позже и недетским) постановкам, до которых только могла дотянуться. Мы ездили в Москву (час на электричке, час на метро), чтобы сходить в Кремлевский дворец на «Щелкунчика». Потом был Малый Театр и РАМТ, театры на Бронной и на Таганке, Вахтангова и Станиславского, маленькие частные театрики в подвалах и огромные театрища, в которых падение одной люстры способно укокошить пятьдесят человек… Не говоря уж о двух с половиной театрах города Всеволода, в которых мы посещали абсолютно все постановки и знали всех актеров в лицо.
Я обожала маму, поэтому не глядя соглашалась на все ее идеи, ведь в электричке можно целый час болтать, прижавшись друг к другу, или читать вместе книжку, а после спектакля всегда полагался обед в какой-нибудь забегаловке и, разумеется, мороженное. Но нравились ли мне эти спектакли? Лет до восьми я действительно оставалась непритязательной, наивной девочкой, приходившей в восторг от любого шоу, достаточно красочного, чтобы ощутить контраст с моими скромными всеволодскими буднями. Но потом случился перелом.
Я прекрасно помню этот момент. Это был один из московских театров, куда мама привела не только меня, но и мою двоюродную двенадцатилетнюю сестру, живущую в столице. Давали «Кота в сапогах». Кота играл мужик в черном трико с ушами на ободке и уныло висящим хвостом. Больше ничего кошачьего в нем не было: ни грации, ни повадок, ни даже мурчащего голоса. Просто мужик, который как бы сообщал нам, что он кот, но не мог этого ничем доказать. Остальные персонажи тоже не впечатляли. Они лениво пересказывали сюжет сказки, который я и без того прекрасно знала.
Я вопросительно посмотрела на маму. Они сидела с напряженным лицом, и я поняла, что она испытывает те же чувства. Скука, недоумение и что-то вроде испанского стыда за довольно именитого режиссера, поставившего
это
. Мы встретились глазами и натянуто улыбнулись друг другу. Признаваться в своем разочаровании никому не хотелось. Сестра смотрела с интересом и даже смеялась дурацким шуткам и гэгам а-ля «падение на банановой кожуре». Живя в Москве, напичканной театрами как тыква семечками, ее семья как-то обходила этот вид досуга стороной. И если бы не моя мама, иногда бравшая сестру с нами, так бы она, наверное, и прожила жизнь вдали от подмостков. Поэтому с непривычки ей было весело. А мне уже нет.
И надо сказать, что этот перелом, эти прорезавшиеся во мне ростки вкуса изменили мою жизнь к худшему. Теперь поход в театр стал лотерей. Он мог привести к блаженству и катарсису, а мог — к потере времени и даже кое-чему похуже. Ведь ущерб от плохого спектакля — это не только минус время и минус деньги. Это еще и беспардонная атака на хороший вкус и чувство прекрасного. А этот минус куда плачевнее.
Мама стала тщательнее выбирать репертуар. И чем дальше, тем больше мы переходили на темную сторону взрослых постановок. Просто потому, что процент хороших детских спектаклей становился все ниже. И не оттого, что театры портились, просто у меня менялось восприятие. Я становилась разборчивее. Мы начали уходить в антрактах. «Лучше потерять деньги, чем портить себе вкус», пришла к выводу мама. Но театр мы не бросили. Он оставался частью моей жизни, пока мама не умерла восемь лет назад. Мне было пятнадцать. С тех пор я не была ни на одном спектакле, пока не устроилась на эту работу. Совершенно случайно. Так мне, по крайней мере, казалось.
Мама была невероятно красивой женщиной. Мужчины приставали к ней на улице, и плевать, что на пальце кольцо, на лице — равнодушие замужней дамы, а рядом — дочка, то есть я. Мне от мамы достались только пышные светлые волосы и упрямый характер. Свою небесную красоту и точеную фигуру мама передавать мне не стала, оставила себе. Зато я унаследовала от мамы любовь к литературе, красивому русскому языку и прочему
душному ретро
. Так что в вузе (папочка заставил отучится на экономиста) числилась белой вороной. Наверное, так и останусь ею до конца дней.
В общем, халтуру я с детства не переношу. Вот почему, когда я видела, как Василий Степанович бьется изо всех сил, чтобы поставить классный детский спектакль, я была на его стороне. Хотя, честно сказать, очень сомневалась, что у него это получится.