Страница 5 из 62
— Чего? А! Осел барабанщик, это очевидно, — очевидно это было только Василию Степановичу, но я кивнула. — А Петух и Трубадур на гитаре пусть играют. Но Трубадур еще и петь должен, желательного голосом Муслима Магомаева.
И тут режиссер меня поразил. Эффектно вскинув голову, он каааак заголосил!
—
«Лууууч солнца золотоооого с глааааз скрыла пелена!»
— Вы потрясающе поете! — искренне восхитилась я. — Лучше Магомаева, честное слово. Может, вам самому сыграть?
— Спасибо, Инночка, но Трубадур из меня никудышний. Принцесса в такого вряд ли влюбится. Сложно, знаешь ли, с моим ростом смотреть принцессе в глаза. Проще на грудь. Что, конечно неплохая альтернатива, но публика не оценит. Её подавай героя-любовника.
— А кто будет принцессой?
— Ну как кто? Марго, разумеется! — Я кивнула. Значит, страсти улеглись, и мир между этими двумя восстановлен. — Ты слышала, как она поет? Богиня! Но такого, как я, она никогда не полюбит. Уж я пробовал столько раз!
Я удивленно уставилась на него. Что это он пробовал? Подкатывать к замужней актрисе? Ну и ну! Маргарита — высокая, статная красавица с черными как ночь волосами ниже плеч и с грудью мечты (моей). А режиссер — низенький, тщедушный, с лысиной, морщинами и женой. Честно сказать, можно было бы и не «пробовать». Шансов и так не было. Хотя… Женщины ведь часто влюбляются в талант и уже не смотрят на все остальное. Да и что я, собственно, понимаю в любви? Можно сказать, ничего.
Началась сумасшедшая гонка. Все только и обсуждали новую постановку, и надо сказать, что противников у нее оказалось куда больше, чем сторонников. Бедный Василий Степанович выдержал немало битв, при чем не только с Замом, но и, что удивительно, с Никопольским, которым до этого обычно его поддерживал. Никопольский неожиданно нагрянул во Всеволод и решил для разнообразия заняться делами театра. Правда, причины его недовольства кардинально отличались от причин Зама. Если Зам, как обычно, переживал из-за дополнительных расходов, то Сергей Сергеевич обожал драму и считал, что музыкальным спектаклям вообще не место в драматическом театре.
Разумеется, я не присутствовала при начальственных переговорах. Все это мне поведал наш аксакал Лев Львович, который настолько хорошо изучил вышеуказанных персонажей, что знал наперед все их реплики и даже зачитывал эти реплики по ролям, до уморительного похоже изображая каждого участника. Все-таки он отличный актер.
— Никопольский ему такой говорит: «У нас не кабаре! Зачем нам эти площадные песни и пляски с бубнами?». А Тётин ему в ответ: «Зритель хочет радости! Зритель приходит в театр для счастья! Мы должны его осчастливить, чего бы нам это не стоило!». А Никопольский такой: «Ну-ну! Может, этому зрителю еще и попку расцеловать? Давайте-давайте, Василий Степанович, я с удовольствием на это посмотрю!» «Не опошляйте!» «Тогда я скажу вам серьезно, Василий Степанович. Мюзикл — это не искусство, а поверхностное развлечение для невзыскательной публики. А у нас театр Драмы. Драмы! Выйдите на улицу и перечитайте табличку, если вы запамятовали!». «Сергей Сергеевич, полноте. Драма будет! Прочтите мой сценарий, там столько драмы… Не меньше, чем у бобров! А парочка песен только украсят наше представление. И не простых песен, а великих! Луууууч солнца золотооооого!»
Я чуть только не по полу каталась от смеха, настолько выразительная сцена получилась у Баранова. А когда он запел, то даже икать от хохота начала. Мимо проплыла Акулина Ивановна:
— Лев Львович, я вас поздравляю! Нашли-таки благодарную публику. Для артиста это самое главное!
— И вам не хворать, матушка, — чинно поклонился Баранов. Чувствовалось, что между этими двумя давние и противоречивые отношения.
Претензии Зама были другого рода. Зам не возражал против песен, плясок, шпагоглотания, фокусов и распила актеров пополам. Что угодно, лишь бы публика платила деньги. А вот тратить деньги — это уже было против его правил. А главное, зачем? Этот диалог я могла и сама легко вообразить, без помощи Льва Львовича.
— Василий Степанович, ну зачем? Зачем в детском спектакле живая музыка, если у нас есть целый звукорежиссер в штате⁈ Зря мы его, что ли, кормим? И зачем нам приглашенные музыканты? Можно же взять наших, замечательных штатных артистов, дать им муляжи гитары, лютни, домры, укулеле и что вы там еще хотите… И пусть они
теребонькают
эффектными жестами, а наш звуковик включит все, что надо. Хоть Муслима Магомаева, хоть Катю Лель! Экономно, надежно, а главное — разумно!
— Тырыбыр Тырыбырович, вы, безусловно, правы, но я с вами не согласен. Мы не можем
эффектно теребонькать
под фонограмму, в то время как наши юные зрители ждут игру, ждут искренность, ждут подлинность. Это театр,
здесь все должно быть по-настоящему
!
Я понимала, что Зам прав. Что лишние расходы неоправданны, что детишки будут рады и фонограмме, а их родителям и вовсе все равно. Будут подпевать Магомаеву, вспоминать молодость и радоваться, что вырвались из бытовой круговерти и провели
культурный семейный досуг
. Можно поставить галочку и считать себя хорошим родителем.
Но прав был и режиссер. Он хотел сделать красиво. Хотел сделать по-настоящему. Можно было смеяться надо его наивностью, над странными сценариями про бобров, над сомнительными находками вроде сосисочных кишок, но одно было в нем достойно восхищения: он ненавидел халтуру. И боролся с ней всю жизнь — как мог.
Он боролся как тигр: с экономным Замом, с ленивым персоналом, с утомленными бытом актерами, и даже с публикой, готовой аплодировать чему попало, лишь бы поярче да погромче.
И я не могла не уважать его за это. Станиславский когда-то сказал: «Д
ля детей надо играть, как для взрослых, только гораздо лучше, тоньше, культурнее и совершеннее. Они все-все видят
». Могу с уверенностью сказать, что большинство режиссеров придерживаются строго противоположного мнения. Они убеждены, что дети не искушены и попросту тупы, поэтому будут радостно хлопать любой халтуре, лишь бы в ней кто-то мяукал и плоско шутил.