Страница 39 из 62
16. Условный рефлекс
Так Артем потерял роль Второго Зайчика. Остальные актеры восприняли это как должное, некоторые даже, как мне показалось, обрадовались. Еще бы, какой-то чужак, без образования, не из их тусовки — и сразу Зайчик! Еще и актрису лапал, нахал. Хоть никто этого и не заметил, даже сама актриса, а все же — нечего тут!
Но больше всех торжествовал Пряников.
— Эй, помрЁж! Что-то мои седины запятнались, надо бы постирать, — заявил он после репетиции, снимая и протягивая мне бородатый парик Деда Мороза. И добавил с ехидной улыбочкой:
— Надеюсь, ты не слишком фрустрирована из-за неверности своего Орфея? Если честно, я его даже где-то понимаю. Бобриха-то у нас огонь! Ракета, пушка, секс-бомба. Я бы сам ее… Если б не жена.
Я не удостоила его ответом. И парик швырнула обратно, пусть сам стирает. Надеюсь, искры из моих глаз прожгли на нем хотя бы небольшую дыру.
На вечерний спектакль я шла в самом мрачном настроении. Не хотелось видеть ни Тётина, ни всех остальных. Думала притвориться больной, но природная ответственность не позволила. Чтоб её!
Василий Степанович поймал меня в гардеробе.
— Ты на меня не дуйся. Я, может, и зря вспылил, но это издержки профессии. Нервы, творческий пыл, сама всё знаешь. А так ничего страшного не произошло. Артёму твоему надо репетировать роль Трубадура. Это важнейшая роль! Он должен работать над ней денно и нощно. Роль Зайчика будет только отвлекать. Да и тяжело будет малышу два спектакля в день играть. Это и опытным актерам — перегруз. Я его и от должности рабочего сцены отстранил. Но не со зла, а из лучших побуждений. И плевать мне, кто там кого лапал! Пусть хоть облапают друг друга, мне главное — спектакль хороший сделать. Всё остальное, обидки всякие и споры — должно быть на десятом месте. А на первом — спектакль!
— А
ему
вы всё это скажете? — спросила я. — Что зря вспылили и всё такое.
Я не произнесла слово «извиниться», но оно висело в воздухе.
— Скажу, — пообещал Тётин. — При случае.
Итак, Артем больше не рабочий сцены. На пост вернулся Пупсик. Но я все-таки встретила на этом спектакле Артема. Только не за кулисами, а в зрительном зале.
Спектакль назывался «Блудный сын». Он рассказывал о двух братьях в советские 50-е. Старший прошел всю войну и вернулся, увешанный орденами. Его играл Пряников. Ну а младший в первом же бою угодил в плен, потом из плена попал в лагерь как неблагонадежный, и лишь спустя десять лет вернулся в отчий дом. Его роль исполнял лысый актер, который в «Бременских музыкантах» играл Первого разбойника. Личная коллекция париков этого лицедея поражала воображение.
Невеста младшего, ясное дело, выскочила за старшего. Типичный драматический прием. Младший узнал это, только когда вернулся. Брат и остальные считали его мертвым, а когда вернулся — называли предателем. Мать умерла, но являлась в виде привидения. Акулина Ивановна, бродившая по сцене в белом тюле, выглядела не слишком зловещим привидением, но только пока не открывала рот. Ее голос звучал настолько
замогильно
, что даже у меня мурашки бегали от затылка до попы и обратно.
В общем, психологическая драма с элементами триллера и обязательными в этом жанре библейскими аллюзиями. Василий Степанович объяснял задумку так:
— Два брата. Соперничество, зависть, вражда! Каин должен убить Авеля, так предписано судьбой.
— Я думала, у нас аллюзия на притчу о блудном сыне, — робко вставила я.
— Одно другому не мешает! Один сын блудил, пока другой защищал свою землю. И что теперь? Заколоть ему барашка? Возможно, но не сразу! Два брата — это всегда конфликт, драма, вражда! Сначала один брат убивает другого, потом убивает отца, чтобы возлечь с матерью. Хотя это уже из другой истории.
Замечу, что в нашем спектакле никто никого не убивал, но я уже привыкла к стилю нашего Творца (с большой буквы «Т») и знала, что понимать его рассуждения следует символически, то есть делить на десять.
— А разве братья не могут жить дружно? — задавала я наивный до неприличия вопрос. — Любить друг друга, уважать и не убивать по возможности.
— Конечно, могут, и даже должны, — быстро согласился Тётин. — Но только, если это детский спектакль. А для взрослого спектакля нужна драма. А для драмы нужен конфликт. А для конфликта…
— Я, собственно, говорила про жизнь, а не про театр.
— А при чем тут жизнь? — удивленно зыркнул на меня режиссер. — Мы с тобой в театре находимся, а не в рейсовом автобусе. Это там жизнь.
— А разве искусство не отражает жизнь? — продолжала я злить босса своей младенческой наивностью.
— Конечно, отражает! Как мозаичный витраж в церкви отражает солнечный свет. Отражает, но и преломляет, как без этого? В повседневной жизни конфликты и даром не нужны. Только жить мешают. Но в драме без конфликта
нет жизни
. Понимаешь?
Кажется, я начинала понимать.
На спектакль я пришла за полчаса до начала, то есть опоздала. Пупсик с напарником устанавливали декорации, а в холлах уже бродили нарядные театралы и причепуренные театралки. Сейчас зрители все меньше наряжаются в театр. Особенно молодежь — приходят в повседневной одежде, как в кино, хорошо хоть попкорном не хрустят. Хотя мне всего двадцать три года, но мама с детства приучила: собираешься в театр — надевай платье с оборками, заплетай косички с пушистыми бантиками и бери с собой сменные туфельки с серебристыми блестками. Это закон! Так что зрители в рваных джинсах и стоптанных кедах мне не очень нравятся. Но те, которые приходят за полчаса — всё еще одеваются по старинке, в
лучшее.
— Акулина опаздывает, — сообщил расстроенный шеф. — В пробку встряла. И понесло же их на дачу среди зимы! Нет, я всё-таки умру.
— Я чем-то могу помочь? — поинтересовалась я.
— Можешь, конечно. Звони и ускоряй!
— Ускорить пробку по телефону?
— Ну ты помреж или нет⁈
Делай что-нибудь!
Его лицо выражало такое отчаяние, будто это первое опоздание Акулины, хотя она через раз приезжала впритык, доводя бедного режиссера до белого каления. Пока я «ускоряла» мужа Акулины, везущего ее по заснеженной трассе, пришло время первого звонка. А у меня по-прежнему сломана рация. Колонки стоят во всех гримерных, в осветительской и на станции звукорежиссера, и по правилам всё управление должно происходить дистанционно. Но аппаратуру никак не починят, так что приходится управлять спектаклем
в ножном режиме