Страница 38 из 62
— А может, и уволю, — пробормотал Тётин, когда разозленный Второй Зайчик с поникшими ушами выскочил из зала, хлопнув дверью, в то время как угрюмый Бобер еще мешкал, собирая вещи. — За срыв репетиции. Пойдете в Комедию паясничать, ха-ха. Если возьмут, конечно, хотя кому вы нужны. Самцы безмозглые! Рабы тестостерона!
— Простите, пожалуйста, Василий Степанович, — вдруг смиренно произнес Вова.
— Бог простит! — хмуро пробурчал режиссер. — Пейте бром, необузданные вы наши.
Отеллы Всеволодского уезда!
— Простите парня, Василий Степанович, — вдруг встрял Пряников. — За любовь ведь пострадал. Святое чувство.
— Если любовь мешает творческому процессу, к черту любовь! — убежденно воскликнул Тётин. — Без любви вполне можно прожить. А без творчества — нет.
Сомнительная мысль, но режиссёр явно понимал, о чем говорит. И говорил не абстрактно, а о себе. Грустный, но жизненный опыт.
— Я больше не буду, клянусь, — покорно склонил голову Вова. — Он правда её лапал, я видел. Тяжело выдержать, когда жену лапают, я ведь тоже не железный. Я ее сейчас приведу, можно?
Он убежал, а через пару минут явился с женой. Оба делали вид, что ничего не произошло, и к моему изумлению, репетиция продолжилась, как ни в чем не бывало. Вот только… Артёма никто звать не стал. А когда я сама предложила это сделать, режиссер сказал:
— Не надо. Пусть охладится немного.
— Это же не он начал драку!
— Оба хороши. Мне эти страсти-мордасти на работе не нужны. Возьму другого зайца, там роль-то слов на десять. А юноше твоему будет урок. И передай ему, что лапать чужих жен в театре — моветон. Особенно на сцене. Есть гримерки для этих целей. Если уж бром не помогает.
— Он не виноват, — тихо повторила я. И, глядя Тётину прямо в глаза, решительно произнесла. — Вы не правы.
Первый раз я вступила в открытую конфронтацию со своим боссом, и причина была серьезная. Несправедливость. Я могу многое стерпеть, но несправедливость — никогда. Это меня сразу выбивает из колеи.
Я же видела своими глазами! Ничего предосудительного актеры не делали. Ну, может, дурачились больше, чем следовало. Это Пряников науськал наивного молодожена, а тот и уши развесил. Бобриные. Наглое вранье, из-за которого Артёма не только избили, но и лишили роли! Неужели никто, кроме меня, этого не понимает⁈
— Вы не правы!
Режиссер удивленно смерил меня взглядом и пожал плечами.
— Я всегда прав. А если не прав, смотри пункт один.
Я почувствовала, что терпение лопнуло. Еще секунда — и я закричу, скажу что-нибудь грубое или, того хуже, расплачусь на глазах всех этих равнодушных людей. Вместо всего этого я развернулась и выбежала в коридор.
По коридору как раз шел Артем, который успел переодеться и быстрыми шагами направлялся к выходу.
— Тёма! — позвала я.
Он оглянулся:
— Ты чего?
— Поругалась с Тётиным из-за тебя. Он тебя с роли снял.
— Да? — равнодушно переспросил он. — Ничего, переживу. Не ругайся с ним из-за меня, я не стою такой чести.
— Да при чем тут ты, — насупилась я. — Дело в справедливости. Ты ведь не лапал ее? Или… да? — вдруг закралось у меня подозрение. Не слишком ли легко он сдался?
— А ты что, тоже готова скорее Пряникову поверить, чем мне?
— Нет.
— Тогда иди на репетицию. А то Василий Степаныч будет ругаться.
С этими словами он развернулся и быстро пошел.
— Подожди! — крикнула я. Тёма снова обернулся. — Ты мазью помазал синяки?
— Нет. Синяки мужчину украшают!
— Дурак, — пробормотала я.
Он улыбнулся, помахал рукой и ушел.