Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 38 из 62

— А может, и уволю, — пробормотал Тётин, когда разозленный Второй Зайчик с поникшими ушами выскочил из зала, хлопнув дверью, в то время как угрюмый Бобер еще мешкал, собирая вещи. — За срыв репетиции. Пойдете в Комедию паясничать, ха-ха. Если возьмут, конечно, хотя кому вы нужны. Самцы безмозглые! Рабы тестостерона!

— Простите, пожалуйста, Василий Степанович, — вдруг смиренно произнес Вова.

— Бог простит! — хмуро пробурчал режиссер. — Пейте бром, необузданные вы наши.

Отеллы Всеволодского уезда!

— Простите парня, Василий Степанович, — вдруг встрял Пряников. — За любовь ведь пострадал. Святое чувство.

— Если любовь мешает творческому процессу, к черту любовь! — убежденно воскликнул Тётин. — Без любви вполне можно прожить. А без творчества — нет.

Сомнительная мысль, но режиссёр явно понимал, о чем говорит. И говорил не абстрактно, а о себе. Грустный, но жизненный опыт.

— Я больше не буду, клянусь, — покорно склонил голову Вова. — Он правда её лапал, я видел. Тяжело выдержать, когда жену лапают, я ведь тоже не железный. Я ее сейчас приведу, можно?

Он убежал, а через пару минут явился с женой. Оба делали вид, что ничего не произошло, и к моему изумлению, репетиция продолжилась, как ни в чем не бывало. Вот только… Артёма никто звать не стал. А когда я сама предложила это сделать, режиссер сказал:

— Не надо. Пусть охладится немного.

— Это же не он начал драку!

— Оба хороши. Мне эти страсти-мордасти на работе не нужны. Возьму другого зайца, там роль-то слов на десять. А юноше твоему будет урок. И передай ему, что лапать чужих жен в театре — моветон. Особенно на сцене. Есть гримерки для этих целей. Если уж бром не помогает.

— Он не виноват, — тихо повторила я. И, глядя Тётину прямо в глаза, решительно произнесла. — Вы не правы.

Первый раз я вступила в открытую конфронтацию со своим боссом, и причина была серьезная. Несправедливость. Я могу многое стерпеть, но несправедливость — никогда. Это меня сразу выбивает из колеи.

Я же видела своими глазами! Ничего предосудительного актеры не делали. Ну, может, дурачились больше, чем следовало. Это Пряников науськал наивного молодожена, а тот и уши развесил. Бобриные. Наглое вранье, из-за которого Артёма не только избили, но и лишили роли! Неужели никто, кроме меня, этого не понимает⁈

— Вы не правы!

Режиссер удивленно смерил меня взглядом и пожал плечами.

— Я всегда прав. А если не прав, смотри пункт один.

Я почувствовала, что терпение лопнуло. Еще секунда — и я закричу, скажу что-нибудь грубое или, того хуже, расплачусь на глазах всех этих равнодушных людей. Вместо всего этого я развернулась и выбежала в коридор.

По коридору как раз шел Артем, который успел переодеться и быстрыми шагами направлялся к выходу.

— Тёма! — позвала я.

Он оглянулся:

— Ты чего?

— Поругалась с Тётиным из-за тебя. Он тебя с роли снял.

— Да? — равнодушно переспросил он. — Ничего, переживу. Не ругайся с ним из-за меня, я не стою такой чести.

— Да при чем тут ты, — насупилась я. — Дело в справедливости. Ты ведь не лапал ее? Или… да? — вдруг закралось у меня подозрение. Не слишком ли легко он сдался?

— А ты что, тоже готова скорее Пряникову поверить, чем мне?

— Нет.

— Тогда иди на репетицию. А то Василий Степаныч будет ругаться.

С этими словами он развернулся и быстро пошел.

— Подожди! — крикнула я. Тёма снова обернулся. — Ты мазью помазал синяки?

— Нет. Синяки мужчину украшают!

— Дурак, — пробормотала я.

Он улыбнулся, помахал рукой и ушел.