Страница 22 из 62
8. Король самовлюбленности
В субботу нормальные люди просыпаются ближе к полудню, едят полезный завтрак, пьют кофеёчек, смотрят кино, читают книжки, гуляют за ручку с любимым человеком (мечтать так мечтать), гладят котика или уж в крайнем случае — глазеют в окошко, завернувшись в теплый плед. Но только не помрежи! Для нас это самый обычный рабочий день. И даже хуже обычного, потому что накопилась усталость за неделю, а люди вокруг кажутся слишком праздными и беззаботными.
В общем, наскоро выпив чаю и завернувшись вместо пледа в зелёный пузатый пуховик, я шлепаю по лужам на репетицию, тихо проклиная всеволодский ноябрь: дождь, слякоть, грязь, серость, морось, мрак, хмарь, тлен и ёлочки-красавицы каждые сто метров.
Репетиции шли своим чередом. Спектакли постепенно обретали свой облик. Скелет бездушного текста обрастал плотью и кровью актерской игры. Артисты методом проб, ошибок и режиссерских окриков вычерчивали так называемый рисунок роли. Василий Степанович на репетициях не скупился на критику и философские замечания:
— Бобёр, хватит говорить
под себя
! Говорить надо так, чтобы каждый звук был ясен и летел стрелою до последнего ряда. Да, у тебя внутри всё бушует, ты хочешь сожрать это дерево, безумно хочешь! Но дикция должна оставаться размеренной и аккуратной.
— Я ж Бобёр, мне русский язык не родной, — отшучивался Вовчик. — Вот если бы на бобрином языке, тогда да.
— Пришел в театр, так учи наш театральный язык! — кипятился Тётин. — А то понаехали тут.
В другой раз он наехал на Царя Баранова:
— Лев, что это за грозное рычание в разговоре с дочерью? Ты же до этого идеально играл Царя — слабого, жалкого, никчемного. Пошто рисунок роли изменил?
— Ну вы же, Василий Степанович, не говорили, что я идеально играю. Откуда ж мне было знать?
— Хвалить буду после аншлага, — бурчал режиссер. — Пока моя задача — ругать.
— Ты нам как отец, Вася, — льстиво тянула Маргарита, подчеркивая свои особые отношения с режиссером панибратским тыканьем, которого не позволяли себе и актеры постарше. — Вот и веди себя по-отечески. Разве мы плохие дети? Мы же стараемся изо всех сил.
— А разве бывают отцы, которые всегда довольны детьми? — парировал Тётин. — Что-то я таких не встречал.
В общем, все шло своим чередом. Одна лишь беда не давала мне жить спокойно. Актер Пряников опять саботировал занятия по вокалу. Перед вторым занятием я была полна решимости четко выполнить все инструкции Василия Степановича и дозваниваться до безалаберной звезды хоть до посинения. Но синеть мне не пришлось, Пряников сразу взял трубку.
— Что? Куда? Аааа! Здравствуй, помрЁж! Молодец, что позвонила, очень рад, что не забываешь. Только я приболел что-то, башка болит и сердце плачет… А то бы я с радостью, честное актерское!
И опять я осталась в дураках. Ну а что мне было сделать? Пусть Тётин сам с ним разбирается, не уволит же он меня, в самом деле, за грехи другого сотрудника?
На субботней репетиции я впервые увидела Светлану, принятую на роль Курицы. Светлана оказалась взрослой женщиной лет сорока пяти, невысокой, полноватой, с приятным круглым лицом и крашенными медными волосами. Вполне подходящая курица. Также на репетицию приехала хореограф Белла, чтобы поставить танцы Бременских музыкантов, а также романтический танец Принцессы и Трубадура. Остальным актерам разрешили прийти на два часа позже. И даже режиссер, к моему удивлению, решил сегодня опоздать.
Хореограф оказалась седовласой женщиной лет семидесяти с идеально ровным каре, в вязаном платье и с шелковым платочком на шее, невероятно изящная и элегантная. Она плавно махала руками, как балерина, и хрипловатым, но звучным голосом давала актерам указания:
— Песик, не спи! Спинку выгнул и передней лапкой вот так вот: ать! Ать!… Синхроннее, господа животные! Музыку слушаем, или вам медведь на ухо наступил? Раз и два, раз и два… Трубадур, да не хватай ты так Принцессу! Она тебе еще не жена! Легонечко за талию придерживаешь и раз-два-три, раз-два-три!
Актеры старались изо всех сил, но получалось и всех по-разному. Песик — кучерявый актер, очень юный на вид, но бывший уже, по слухам, многодетным отцом — никак не мог выгнуть спинку и сделать два простых движения.
— Да отклячь ты уже хвост по-человечески! — ругалась Белла. — Что ты сгибаешься как кочерга⁈
Зато Кошка Наташа слишком усердствовала в выгибании спинки и отклячивании хвостика, что для детского спектакля смотрелось слишком вызывающе.
— Киска, не тряси булочками, мы же не тверк тут пляшем! — делала Белла замечание, вызывавшее всеобщий хохот. — Интеллигентнее надо, по-кошачьему…
Приличная хореографическая подготовка была только у Марго и Пряникова. Романтический танец они освоили быстро, и единственная претензия хореографа заключалась в том, что кавалер слишком уж вольно тискал свою даму, что, впрочем, не вызывало у дамы каких-либо возражений.
Правда, репетиция пока шла под записанную музыку и без пения, так что я со злорадством ждала момента, когда нерадивому трубадуру придется демонстрировать вокальные способности.
Вдруг я услышала сзади какой-то шум. Обернулась и увидела Артема. Я не заметила, когда он пришел.
— Ты чего тут делаешь? — удивилась я. В «Бременских музыкантах» он по-прежнему не участвовал.
— Я бы ответил, но ты запретила с тобой разговаривать.
— А чего ты тогда сел прямо за мной? Тут вообще-то полно места! — я обвела рукой пустой зал.
— Твоя роскошная шевелюра очень удачно прикрывает меня от нескромных взглядов, — осклабился он.
Я невольно потрогала свою прическу. Обычный небрежный пучок с заколкой «крабиком». Вспомнила, как он уговаривал распушить волосы и решила, что теперь принципиально не буду этого делать. Из вредности еще и капюшон накинула. Фигушки ему, а не моя «роскошная шевелюра».
— Спасибо, так даже лучше, — поддел он.
— Так зачем ты все-таки пришел?
— Знаешь, Илга, даже питекантропы иногда тянутся к свету искусства…
— Прекрати! Я погорячилась, не надо мне теперь это напоминать при каждом случае. Ты сам меня спровоцировал.
— Ты права. Извини.
Он сказал это так просто и безыскусно, что я почувствовала, будто на полном ходу въехала в пустоту. Злость моя в миг улетучилась, и все заготовленные ехидные фразочки оказались не нужны.
— Извинения приняты, — неуверенно сказала я. — Так все-таки, зачем ты пришел?
— Просто хочу понять, что такое этот твой театр. Проникнуться. Я ведь совсем в этом не разбираюсь, вот и молол в тот раз ерунду.