Страница 23 из 62
— Это ничего! — успокоила я. — Поработаешь тут немного и сам влюбишься до смерти. Так со всеми происходит.
— До смерти не хотелось бы. Можно я влюблюсь хотя бы по уши?
Я засмеялась. Конфликт был исчерпан.
Пришел Василий Степанович. Его вид поразил меня. Он и раньше одевался небрежно: растянутые заношенные свитера, штаны фасона «Прощай, молодость» и прочие артефакты, которые давно пора свезти на свалку, или уж в крайнем случае, на дачу — извечное кладбище ненужного барахла. Но сегодня он был одет даже небрежнее, чем обычно, в свитере наизнанку и с расстегнутой шири… Я в ужасе отвела глаза и перевела взгляд на его лицо, которое оказалось раскрашено в цвета российского флага: бледное, но с красным носом и синяками под глазами. Тётин сел за три сиденья от меня. Я встала, чтобы пересесть поближе, но он замахал руками:
— Не подходи! — зашипел он. — Заразишься! У меня ночью было тридцать девять.
— Так чего же вы пришли⁈ — всерьез забеспокоилась я. — Вам лечиться надо! Тридцать девять — это не шуточки.
— Знаю я, — ворчливо прохрипел он. — Жена все уши прожужжала на эту тему. Уже даже скорую мне собралась вызывать. Пришлось сбежать сюда.
Я неодобрительно покачала головой. Преданность режиссера своей работе граничила с шизофренией. Я все же не удержала и наябедничала на Пряникова, прогулявшего урок вокала под предлогом «болезни». Но Тётин вдруг вместо возмущения выразил сочувствие и солидарность:
— Сейчас все болеют. Вирус какой-то ходит. Ты сама осторожнее будь. Чеснока побольше ешь. Без чеснока нынче не выжить!
Даже тот факт, что румяный Пряников прямо сейчас кружил по сцене Принцессу и выглядел здоровее всех, не умалил сочувствия Василия Степановича. Видимо, ум от температуры помутился. Надо и правда, что ли, чеснока купить. Наверно, этот вирус, как вампир — боится чеснока.
— ПомрЁж, принеси из нашей гримерки шляпу, пожалуйста! — заорал Пряников. Мне не нравилось, что он дает мне указания, но я решила воспользоваться предлогом, чтобы отойти подальше от Тётина, оглушительно чихавшего и сморкавшегося в несвежий платок. К тому же шляпа потребовалась не просто так: хореограф придумала какое-то движение со шляпой Трубадура.
В мужской гримерке я встретила Льва Львовича.
— О, наша дочь труппы, приветствую! — чинно раскланялся он.
— Здравствуйте, а чего вы один тут сидите?
— А чего бы и не посидеть? Тихо, спокойно. Будешь настоящий английский чай с зефирками?
— А вы умеете уговаривать! — улыбнулась я. — Сейчас приду.
Я отнесла шляпу и вернулась. Чай уже был разлит по чашкам. Не уверена, насколько он был английский и уж тем более настоящий, но он был горячий, а это уже немало. Не думаю, что стоит ожидать большего от чая, выпитого украдкой в рабочее время. Если он горячий, да еще и с зефирками — это уже напиток богов.
— Как дела, дочь труппы? — по-отечески заботливо спросил Лев Львович.
— Когда вы так говорите, я все время слышу «дочь трупа». Как-то жутко звучит.
Я пожаловалась Баранову на плохое поведение Пряникова, саботирующего уроки вокала.
— Я не понимаю, ведь на репетиции и спектакли он приходит как штык! — удивлялась я. — Даже с запасом. И напоминалкой работать не надо. Сам время узнаёт и приходит.
— Видишь ли, — неспеша проговорил мой седовласый собеседник, прихлебывая чай и вгрызаясь в хрусткий зефирный бок. — Он артист, и как любой хороший артист, болеет театром. — я вздрогнула от слова «болеет». Что-то прямо все вокруг разболелись. — Для него пропустить репетицию, а тем паче спектакль — это просто немыслимо.
— Тогда что не так с уроками пения?
— И как любой артист, — продолжал Баранов, не обращая внимания на мои реплики, — он испорчен лестью, бесконечным потоком лести от влюбленных поклонниц. И конечно же, он убежден, что наделен прекрасным голосом и превосходно поет. И уроки с занудной преподавательницей, с ее бесконечными «Ма-мэ-ми-мо-му» и прочими «прррррр», — он очень смешно завибрировала губами, прррррукая и при этом выводя какую-то мелодию. Наверное, и сам настрадался от скучных вокальных упражнений. — Всё это ниже его самовлюбленного достоинства, понимаешь?
— Не понимаю, — покачала я головой. — Что плохого в том, чтобы учиться?
— Учиться еще можно, но позволять себя кому-то учить — нет, это не для нас!
В гримерку зашел Артем.
— Ты чего от меня сбежала?
— Я думала, ты хочешь насладиться театральным искусством без помех, — усмехнулась я.
— Я хотел, но твоя шевелюра перестала меня загораживать, и я ушел.
— Кушайте зефирку, молодой человек, — гостеприимно предложил Лев Львович.
— О, я вас узнал, вы король! — воскликнул Тёма.
Баранов моментально приосанился и выпятил грудь.
— Это верно, но не забывайте соблюдать этикет и прибавлять «ваше величество».
Я прыснула.
— И вы еще обвиняли Пряникова в самовлюбленности!
— Все артисты самовлюбленные, — с достоинством парировал он. — Но король самовлюбленности — это я!
Хореограф ушла, и режиссер отправил музыкантов в репетиционный зал, чтобы они там пока «сыгрались». Увидев, что пришел Тема, Василий Степанович отправил его туда же.
— Помоги там ребятам, подскажи чего-куда.
На сцене же шли репетиции сцен, в которых были задействованы другие артисты.
— Куда идет король — большой секрет! — дурным голосом орал Первый охранник.
— Большой Секрет! Большой Секрет! Большой секрет! — повторяли на все лады Второй и Первый охранник, пока из-за кустов не выныривал Третий Охранник и не пищал:
— Большооооой секрет!
— Тоньше, тоньше! — хрипел Василий Степанович, вконец осипший и потерявший голос.
— Играть тоньше? — чесали репу охранники.
— Пищать тоньше!
Тётин пытался показать пример, но из его горла вырывался только нечеловеческий хрип.
— Илга, покажи им.
— Большооооой секрет! — пищала я так тонко, как только могла.
— Молодец, — шептал режиссер.
Однако уже через час актеры взбунтовались. Сложно репетировать, когда из-за стены доносятся громкие и настойчивые звуки музыки… И не только музыки. Прислушавшись, все услышали голос Муслима Магомаева:
— И-и-и между нами сно-о-о-ова вдру-у-уг выросла стена-а-а! Ааа! Ааа-а!
— Идиоты, зачем они включили запись! — выругался Василий Степанович. Он вскочил с места и побежал в репетиционный зал. Я потащилась за ним.