Страница 14 из 62
— Нет уж, не в этот раз, — испугалась я. — Помыть сначала надо.
— Значит, будет и другой раз? — поймал на слове Тёма. Я смущенно улыбнулась. Это что же получается, у нас что-то вроде флирта началось? Ну кто бы мог подумать.
Разговор тёк как бурная реченька, журча историями, сверкая шуточками и переливаясь с темы на тему. Я совсем расслабилась и чувствовала себя удивительно комфортно, будто болтаю с давним другом, которого не видела много лет. Казалось, мы никогда не наговоримся, так много интересного у каждого накопилось за эти годы и так многим хотелось поделиться. С его лица не сходила улыбка, которая чудесно ему шла. В уголках глаз при этом собирались еле заметные морщинки, но они его совершенно не портили, а даже наоборот, делали его лицо очень добрым и милым. Но вот я заговорила о работе, и Тёма спросил:
— И когда же состоится знаменитый спектакль, о котором ты рассказывала утром?
— Ну, пока не знаменитый… Это детская сказка, «Бременские музыканты», премьера будет перед Новым годом.
— А вакансия, про которую ты говорила, еще актуальна? А то я ведь мог бы… На гитаре играю, временем располагаю, сама знаешь…
И тут меня, как пишут в романах, пронзила ужасная догадка. Да плевать он хотел на мои волосы, на все мои истории и даже на чувство вины из-за аварии. Единственная причина, по которой он поперся в театр, ждал меня, уговаривал поужинать, выслушивал, флиртовал, пересчитывал свои бумажки мятые — это получить работу!!! Ту самую работу, от которой он торопливо отмахнулся утром, даже не дослушав меня, а теперь, после неудачного собеседования, передумал и решил попробовать.
А я-то, дура, про маму ему рассказала, про самое-самое личное и сокровенное. Думала, я ему правда нравлюсь — ну хотя бы как человек, как собеседник, раз он так слушает внимательно, смотрит и улыбается. А это просто бедолага, мечтающий заработать хоть немного и готовый на всё ради этого. Как же мне захотелось послать его в этот момент! Просто сказать, что вакансия закрыта, и уйти домой.
Но тут я вспомнила грустную физиономию и унылые вздохи Василия Степановича, который мечтал о постановке в панк-рок стиле. И пусть я пока не понимаю, зачем детским ушкам эта брутальная музыка от животных немецкого происхождения, но ведь я же и не Творец (с большой буквы «Т»). Я подумала, что помреж не должен быть преградой между режиссером и потенциальным артистом. Он должен быть
мостом, а не блок-постом
— так я сформулировала эту рифмованную максиму.
Так что пусть лучше Василий Степанович сам откажет этому наглому типу, зато я потом не буду мучаться сомнениями. Не буду переживать, что не сделала всего для успеха нашего спектакля. Ведь моя работа как раз и заключается в том, чтобы делать для театра ВСЁ. Всё, что в моих силах. Ну и зачем тогда мне эта лишняя червоточинка в душе? Тем более, что отказ-то всё равно неизбежен. Никопольский сегодня высказался четко и однозначно, а Василий Степанович и не подумал перечить. Так что судьба этого длинноногого соискателя уже предрешена, однако перстом ее буду не я.
Не хочу быть перстом, буду мостом.
Еще одна максима, и снова в рифму. Иммануилу Канту было бы чему у меня поучиться.
Кажется, пауза затянулась. Артем напряженно вглядывался в мое лицо, пока я не спеша раздумывала, бесцельно помешивая ложечкой свой недопитый чай без сахара.
— Что, поздно спохватился, да? — догадался он. — Занято уже? Я тормоз по жизни, ага. В отличие от моего велика, у него наоборот с тормозами проблемы, ага.
Он неловко усмехнулся.
— Да, занято, — спокойно ответила я. — Но ты можешь попытать счастья и пообщаться с нашим режиссером. Приходи завтра к одиннадцати на репетицию. А мне пора идти, пока.
Я встала, накинула куртку и бросила на стол тысячную купюру.
— Это за мою долю.
Глаза Артема округлились, будто он увидел нечто ужасное: не мятую бумажку, а как минимум ядовитую змею. Он неуклюже вскочил, громко шаркнув стулом по плиточному полу, брезгливо двумя пальцами подцепил бумажку и попытался запихнуть сначала в один, потом в другой мой карман. Я отбивалась как могла, а он только повторял на все лады: «Ну чего ты, ну ты чего, чего ты ну» итп. Наконец, он закинул купюру в капюшон моей куртки и строго погрозил пальцем.
— Ай-ай-ай, не надо так!
Тут я вспомнила его пламенную речь про совесть, которую он так желал умаслить с моей помощью, и решила, что продолжать эту потасовку глупо. Переложила деньги в карман, вежливо попрощалась, заверила, что не обиделась и правда очень-очень спешу, и ушла. Уверенно направляясь у выходу, я заметила, что больше не хромаю. И не горблюсь как старушенция, и даже ушибы как будто меньше болят. Хоть и неприятная история, но я чувствую после нее прилив сил, а это значит ровно одно: я всё сделала правильно.
* * *
Я не соврала про спешку, когда искала предлог, чтобы побыстрее покинуть пиццерию и своего корыстолюбивого ухажера. Точнее, не сильно соврала. Если для большинства актеров рабочий день уже закончился, то для меня он был еще в разгаре. После небольшого перерыва пришлось вернуться в театр, чтобы присутствовать на вечернем спектакле. К счастью, это был короткий, полуторачасовой спектакль, в котором участвовало всего четыре актера. Спектакль шел уже лет десять, так что актеры знали свои роли даже не назубок, а… На все наружные и внутренние органы, если можно так выразиться. Поэтому я рассчитывала, что смогу мирно подремать эти пару часов за кулисами и отправиться домой.
Но не тут-то было! Акулина, игравшая женщину, которая двадцать лет изменяла мужу, а потом не могла внятно сообщить сыну, кто его отец (вокруг этих непоняток и строилась вся драма), перед самым выходом на сцену порвала платье. Точнее, оно само порвалось, когда она, с ее слов, делала «дыхательную практику для углубления голоса и успокоения нервов». Вообще, одно из самых удивительных открытий, сделанных мною в Дранике — это то, что артисты, даже служа по двадцать-тридцать лет, даже играя десять лет одну роль, все равно нервничают перед выходом на сцену. Переживают, как они выглядят, переживают, примет ли публика, переживают, что забудут слова, не смогут «войти в роль», не получат ни одного букетика…
Бесконечно переживают. И чем успешнее и популярнее артист, чем сильнее его любит и обожает публика, тем больше он переживает из-за всякой ерунды. Правда, после выхода на сцену все эти переживания растворяются и остается только кураж и запал. Так мне объяснял Лев Львович Баранов.