Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 45 из 117

Глава 23

Чудо-завтрак в новом мире

Будильник звенел настойчиво и противно. Классическая трель, от которой, по замыслу конструкторов, мёртвый встанет. Макс застонал, перевернулся на бок и нашарил телефон на тумбочке. Экран показывал ровно шесть ноль-ноль. Пора на работу. Будь она проклята, эта работа, особенно сегодня, после такой ночи.

Он отключил будильник и открыл глаза.

Первое, что он увидел был чистый пол. Не просто чистый, а сияющий. Без единого носка. Без единой пылинки. Пол, о существовании которого он забыл ещё в прошлом году, когда его окончательно захламило.

Второе, что он увидел, так это аккуратно разложенную на стуле одежду. Не скомканную, не брошенную, а именно разложенную, как в магазине. Рубашка была свежая, поглаженная, с идеально ровными стрелками на рукавах. Брюки также выглаженные, с отутюженными складками. Даже носки лежали парой, а не поодиночке.

Третье, что он увидел — книги на полке. Они стояли ровно. Ровно! В его квартире! Где книги всегда стояли как попало!

— Что за… — пробормотал он, садясь на кровати.

Он ущипнул себя за руку. Нет, не сон. Он оглядел комнату и присвистнул. Комната сияла. Она была чистой, убранной, организованной. Такой, какой он её никогда не видел, даже когда только въехал.

— Паулина? — позвал он.

Ответа не было. Он встал и, пошатываясь спросонья, вышел в коридор. Коридор тоже сиял. Кухня, в которую он заглянул, сияла ещё ярче, в прямом и переносном смысле, потому что в неё било утреннее солнце, отражаясь от вымытых до блеска поверхностей.

И за кухонным столом сидела она. Голая. С чашкой чая в руке. И смотрела на него с выражением, которое можно было бы назвать «невинным котёнком», если бы не тот факт, что она была голой и невероятно, сногсшибательно, умопомрачительно красивой.

— Доброе утро, — сказала она.

Макс открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Я… ты… это… как? — выдавил он.

— Ты про что?

— Про всё! — он обвёл рукой пространство. — Квартира! Она… она чистая! И завтрак! И одежда! И ты… ты голая!

— Тебе не нравится, что я голая? — спросила она, делая глоток чая.

— Нравится! Очень нравится! Но…

— Тогда в чём проблема?

Макс потёр лицо ладонями, пытаясь проснуться окончательно. Потом подошёл к столу и сел напротив неё. Омлет дымился. Тосты источали аромат свежего хлеба. Чай был налит и ждал его.

— Ты что, вообще не спала? — спросил он. — Это же всю ночь убирать! Ну, всю квартиру, всю одежду, ещё и завтрак… Ты вообще спала?

Паулина улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него вчера подкашивались ноги.

— Я успела и поспать, и убрать, — ответила она. — Я быстро работаю.

— Быстро — это не то слово! — он взял вилку и попробовал омлет. Омлет был идеальным. Воздушным, сочным, с лёгким привкусом сыра. — Это… это волшебство какое-то.

— Волшебство, — эхом отозвалась она, и в её голосе прозвучала ирония, которую он не уловил. — Можно и так сказать.

Макс ел омлет и пытался осмыслить происходящее. Вчера он привёл домой девушку, которая была красивой, как с обложки, и странной, как инопланетянин. Сегодня эта девушка сидит за его столом голая, накормила его завтраком и привела его квартиру в состояние, до которого он не мог довести её годами. Что вообще происходит? Это розыгрыш? Скрытая камера? Он женился во сне и теперь живёт в ситкоме?

— Паулина, — сказал он осторожно, — можно вопрос?

— Конечно.

— Откуда ты? Я не про «из далека», я серьёзно. Ты ведёшь себя не так, как все девушки. Ты задаёшь странные вопросы. Ты не знаешь элементарных вещей. А потом вдруг ты убираешь квартиру лучше, чем клининговая компания, и готовишь омлет как шеф-повар. Кто ты вообще?

Паулина поставила чашку на стол и посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, не то решение, не то доверие.

— Макс, — сказала она, — я та, за кого себя выдаю. Женщина, которая попала в беду. Я сбежала от плохого мужчины. И я благодарна тебе за то, что ты меня приютил. Остальное всё детали. Остальное не важно. По крайней мере, сейчас.

Он смотрел на неё и чувствовал, как тает его подозрительность. В конце концов, какая разница, откуда она? Она здесь. Она с ним. Она сделала его квартиру чистой, а его жизнь яркой. Впервые за долгое время он просыпался не с мыслью о дедлайнах, а с мыслью о женщине.

— Ну ладно, — сказал он. — Я не буду допрашивать. Но ты должна знать: я рад, что ты здесь. Правда рад.

— Я знаю, — ответила она.

И тут до неё дошло. Она сидит перед ним абсолютно голая, в то время как он одет в пижамные штаны. Она вспомнила вчерашний вечер, реакцию людей на улице, смех компании у бара. Нагота здесь — это не норма. Нагота здесь — это заявление. И она делает это заявление уже второй раз за сутки.

— Ох, — произнесла она, вставая. — Прости. Я забыла об этикете.

— О каком ещё этикете?

— О вашем. У вас не принято ходить без одежды. Я помню. Просто… на автомате.

Она подошла к нему, наклонилась и поцеловала в щёку. Её грудь на секунду коснулась его плеча, и он дёрнулся, как от удара током.

— Я сейчас, — сказала она и вышла из кухни.

Макс остался сидеть с вилкой в руке, пытаясь восстановить дыхание. Боже. Эта женщина делала с ним что-то, чего не делал никто и никогда. Она могла просто пройти мимо, и всё, его сердце пускалось вскачь. Она могла просто улыбнуться, и он забывал, как его зовут. Что с ним происходило? Это была любовь? Или что-то другое, чему у него не было названия?

Она вернулась через минуту. Теперь на ней была его рубашка, та самая, что он носил вчера в баре, но свежевыстиранная и поглаженная магией. Рубашка была ей велика на два размера и доходила до середины бедра, оставляя открытыми длинные, стройные ноги. В этом наряде она выглядела ещё соблазнительнее, чем полностью обнажённой, потому что одетая женщина в мужской рубашке активирует в мужском мозгу какую-то особую цепь, отвечающую за фантазии. Макс почувствовал, как его тело снова реагирует, и постарался сосредоточиться на омлете.

— Так лучше? — спросила она, садясь.

— Тебе всё идёт, — честно ответил он. — Но рубашка — это что-то особенное.

— Я запомню.

Они завтракали молча. Макс то и дело поднимал глаза от тарелки и смотрел на неё как она ест, как держит вилку, как наклоняет голову. В каждом её движении была грация, которую он не мог описать словами. Это была не та грация, которой учат в балетных школах, а какая-то врождённая, природная, присущая только ей. Порода.