Страница 39 из 41
Глава 24
Ветер врывается в лето почти ураганом, я стою на ступенях здания суда, плотнее запахивая бежевое пальто.
В моей сумке лежит решение о расторжении брака, судья не задавала лишних вопросов — уголовное дело Антона по факту мошенничества сделало процесс максимально быстрым.
Никаких разделов имущества, никаких споров об опеке.
Я вдыхаю прохладный воздух, и он кажется мне самым вкусным на свете.
Я свободна. Больше нет связи с человеком, с которым я не хочу иметь ничего общего.
Правда, свободна ненадолго.
Я невольно опускаю взгляд на свою правую руку, на безымянном пальце сверкает кольцо с чистым, глубоким бриллиантом.
Никогда не забуду его слова, сказанные в тишине его кабинета.
«Я семь лет наблюдал, как ты носишь чужую фамилию. Больше не потрачу впустую ни одного дня».
На парковке стоит черный внедорожник, и я спускаюсь по ступеням, подхожу ближе, замирая у приоткрытого окна пассажирской двери.
Не спешу садиться в салон, услышав их разговор. Марат не замечает меня, он сидит вполоборота, откинувшись на подголовник, и слушает Дашу, которая пристегнута на заднем сиденье.
Дочь подозрительно тихая, даже сквозь щель я вижу, как она теребит ремешок безопасности.
— Марат… — неуверенно начинает она.
Она уже давно не зовет его по имени-отчеству, но и дистанцию пока держит.
— А мой папа… Он правда в тюрьме?
У меня внутри всё сжимается.
Мы пытались оградить ее от грязных подробностей, сказали, что отец уехал очень далеко по делам, но дети слышат больше, чем нам кажется.
Я напрягаюсь, ожидая реакции Марата, это сложный вопрос, можно отмахнуться, соврать или перевести тему. Но Марат не делает ни того, ни другого.
Он разворачивается в кресле так, чтобы смотреть ей прямо в глаза.
— Правда, Даш, — его голос звучит ровно, без злорадства, но и без сказок, которые обычно рассказывают детям. — Твой отец в тюрьме.
Дочка опускает глаза, продолжая теребить ремень.
— Бабушка звонила по телефону, когда мамы не было, плакала и говорила, что это ты его туда посадил…
Я чувствую, как внутри вспыхивает холодная ярость на Раису Михайловну.
Дотянулась-таки.
Марат молчит несколько секунд, он не суетится, не пытается оправдаться перед ребенком.
Он относится к ней с тем же тяжелым, спокойным уважением, что и ко взрослым.
— Твой отец, Даша, совершил очень плохие поступки. Он брал чужое, обманывал. Законы работают для всех одинаково: если ты делаешь плохие вещи — ты несешь наказание, — Марат говорит медленно, чтобы она поняла каждое слово. — Я не сажал его в тюрьму, туда привели его собственные решения.
Даша поднимает на него взгляд и в ее детских глазах плещется растерянность, но страха перед ним нет.
— Значит… он плохой человек?
— Нет абсолютно плохих или хороших людей, — Марат чуть склоняет голову. — Но есть поступки, за которые приходится платить. И твой отец сейчас платит за свои.
Даша задумчиво кивает, переваривая услышанное.
— Понятно.
Она не плачет, а в ее позе больше нет того детского напряжения.
Марат дал ей не сладкую ложь, а твердую почву под ногами — логику и справедливость. Именно то, что нужно ребенку, чтобы чувствовать себя в безопасности.
Я делаю глубокий вдох, прогоняя ком в горле, открываю дверцу и сажусь на переднее сиденье.
— Ну что? — Даша сразу подается вперед, просовывая голову между передними креслами. — Мам, всё?
— Всё, котенок, — я улыбаюсь, поворачиваясь к ней. — Абсолютно всё. Я забрала документы.
Марат не спрашивает, как прошло. Он просто протягивает руку, накрывая мои ледяные пальцы своей горячей, широкой ладонью, и крепко сжимает.
Я перевожу взгляд на его лицо и в его глазах плещется то самое собственническое пламя, которое он сдерживал весь этот месяц, пока длилась бюрократическая тягомотина.
— Значит, официально свободна, — констатирует он, и его голос звучит на полтона ниже обычного.
— Свободна, — подтверждаю я.
Зорин заводит двигатель, но руку мою не отпускает.
Его большой палец медленно поглаживает кожу на моем запястье, прошивая тело короткими электрическими разрядами.
— Отлично, — жестко, с хрипотцой роняет он. — Потому что больше откладывать нашу свадьбу я не собираюсь, мы распишемся в понедельник.
Я распахиваю глаза.
— Марат, это же через неделю!
— Я ждал очень долго, Ева, — он поворачивает голову и смотрит на меня так, что у меня пересыхает во рту. — Неделя — это максимум, на который я готов согласиться.
Спорить с ним бессмысленно.
Да и, если быть до конца честной, — спорить мне совершенно не хочется.
— Хорошо, — шепчу я, чувствуя, как по венам разливается густое, горячее счастье. — В понедельник.