Страница 36 из 41
Глава 22
Марат
Я просыпаюсь задолго до рассвета.
Это даже не привычка, это въевшийся в подкорку армейский рефлекс. Сон всегда был рваным, поверхностным, готовым оборваться от любого шороха.
Семь лет я засыпал с чувством сжатой пружины где-то в груди, ожидая, когда темнота снова подкинет мне старые кошмары.
Но сегодня темнота молчит.
В комнате пахнет дождем с открытого балкона и сладковатым, теплым запахом женской кожи.
Ева спит, уткнувшись лицом мне в шею. Одеяло сбилось, обнажая ее плечо с небольшой, наливающейся синевой отметиной от моих пальцев.
Вчера я не был нежным, а она отвечала мне с той же отчаянной, жадной яростью. Мы словно пытались стереть, выжечь из памяти все то, что было до.
Осторожно, стараясь не разбудить, провожу большим пальцем по ее скуле, кожа теплая, бархатная. Ева тихо вздыхает во сне и прижимается ближе, закидывая ногу на мое бедро.
Это простое, бессознательное движение, полное абсолютного доверия, пробивает во мне брешь размером с кратер.
Я закрываю глаза, наслаждаясь ощущением расслабленности. Впервые за годы я не хочу вскочить с постели, наоборот хочу остаться здесь, в этой тишине.
За окном начинает светлеть, мир медленно просыпается.
Ева шевелится, сонно моргает и приподнимает голову. Ее глаза, затуманенные со сна, фокусируются на моем лице.
Она не отстраняется, не прячется под одеяло, стыдясь вчерашней ночи. Она смотрит на меня с такой спокойной, ясной нежностью, что у меня замыкает внутри.
— Давно не спишь? — ее голос хриплый, теплый.
— Давно.
Она тянется, проводит ладонью по моей груди, задевая старый, рваный шрам под ключицей.
— О чем думаешь? — тихо спрашивает она.
— О том, что мне нужно было сказать и забрать тебя семь лет назад, наплевав на всё остальное.
Ева грустно улыбается и качает головой, укладываясь подбородком мне на грудь.
— Семь лет назад мы бы сожгли друг друга, Марат. Я была слишком правильной, слишком испуганной. Я думала, что жизнь это четкий бизнес-план, где все должно быть предсказуемо и безопасно. А ты…ты был бурей, которую я не умела контролировать.
— А Антон был тихой гаванью, — роняю я, чувствуя, как от одного имени брата внутри привычно вспыхивает глухое раздражение.
— Антон был иллюзией тихой гавани, — Ева ведет пальцем по моей коже, вычерчивая невидимые узоры. — Знаешь, я ведь когда-то хотела открыть свою сеть небольших отелей на побережье, с авторским дизайном, с виноградниками. Я расписывала эти проекты ночами, когда Даша только родилась.
Она замолкает, глядя куда-то в сторону окна.
— И что случилось?
— Случился Антон, — она невесело усмехается. — Он сказал, что это блажь, ведь «Усадьба» требует постоянного управления…а его мать никогда не даст денег на мои «фантазии». Он убедил меня, что моя главная задача — сохранять то, что есть. Быть хорошей управляющей и удобной женой…и я втянулась, закопалась в бухгалтерии, в проверках, в счетах. Я спасала его бизнес, напрочь забыв про себя.
Слушая ее, я чувствую, как челюсти сжимаются до боли.
Этот ублюдок не просто изменял ей, он методично, день за днем, убивал в ней амбиции, чтобы на ее фоне не казаться таким ничтожеством, каким был на самом деле.
Я перехватываю ее руку, прижимаю к губам, целуя внутреннюю сторону запястья.
— Ты откроешь свою сеть, Ева. Если захочешь — на побережье. Если захочешь — хоть на луне. У тебя теперь достаточно средств для старта.
Она смотрит на меня внимательно.
— Марат…это твое, я оставлю себе лишь отель, так будет честно. — она всматривается в мое лицо. — Почему ты отдал им «Усадьбу»? Почему позволил им думать, что они владеют бизнесом, если всё это время сам вытаскивал холдинг из кризиса?
Я откидываюсь на подушки, глядя в белый потолок. Пора сказать ей то, чего не знал никто, кроме моего адвоката.
— Потому что отец не оставил им холдинг, Ева, — спокойно говорю я.
Она приподнимается на локте, глядя на меня с удивлением.
— Как это?
— Отец знал, кто такой Антон, и он знал, что мать ради младшего сыночка пустит компанию по ветру за пару лет. Поэтому в завещании контрольный пакет акций, шестьдесят процентов всего бизнеса Зориных, он оставил мне.
Ева потрясенно молчит.
— Когда я вернулся…когда понял, что не смогу быть рядом, — я делаю паузу, проглатывая горький ком прошлого. — Я не хотел видеть ни Антона, ни мать. Я не хотел смотреть, как он играет в идеального мужа с женщиной, которая вызывает тахикардию во мне, потому я разделил активы.
Я поворачиваюсь к ней, глядя прямо в глаза.
— Я выделил им в оперативное управление «Усадьбу» и еще пару фирм. Сказал матери: играйтесь, это ваше, забирайте прибыль, руководите, себе забрал тяжелую промышленность и уехал. Они думали, что я откупился от них, я же сломанный ветеран, которому не до семейного бизнеса.
— Но юридически…
— Юридически, через совет директоров, главное слово всегда было за мной, — жестко заканчиваю я. — Я позволил им поверить в свою власть, чтобы они оставили меня в покое. У них была длинная иллюзия контроля…до тех пор, пока Антон не перешел черту.
Ева опускает голову, осмысливая услышанное.
— Значит, мать Антона…она не знает?
— Узнает сегодня, — я смотрю на часы на прикроватной тумбочке. — У Антона идут обыски, Денис отзвонился, пока ты спала. Статья тяжелая, фактов достаточно, его закроют до суда. А через пару часов мать поймет, что адвокаты холдинга не будут защищать ее сына…потому что холдинг — это я.
Я жду, что Ева испугается этой безжалостности, скажет, как женщина, родившая меня, что я мстительный монстр.
Но она смотрит на меня с ясной, спокойной уверенностью.
— Он заслужил этот ответ за все, что он делал.
— Тебе его не жаль?
— Я жалею лишь о времени, — она проводит ладонью по моей щеке. — Я потеряла семь лет на ложь, не замечая нужной мне правды.
Я перехватываю ее руку и притягиваю её к себе. Медленно, вдумчиво целую, вкладывая в этот поцелуй всю ту нежность, на которую способен человек, разучившийся быть нежным.
— Мы свое заберем, — хрипло обещаю я, прижимая ее к себе. — Каждую потерянную минуту.
В дверь спальни тихо, неуверенно стучат.
— Мам? — раздается из-за двери тонкий голос Даши. — А мы сегодня пойдем кормить уток?
Ева улыбается, и в этой улыбке столько света, что у меня теплеет в груди.