Страница 33 из 41
Глава 20
Воздух в холле «Усадьбы» сегодня кажется особенно легким.
Я иду по знакомому мраморному полу, и каждый звук моих шагов отдается внутри тихой, уверенной радостью.
Антон раздавлен фактами и документами, и главное, опека на моей стороне. Марат уехал в прокуратуру, чтобы лично проконтролировать ход заявления на Антона.
А я вернулась в отель, который теперь официально мой, чтобы обнять дочь и сказать ей, что больше никто нас не потревожит.
Я подхожу к зоне ресепшен, чтобы забрать почту.
— Ева Викторовна, — администратор Катя выглядит взволнованной.
Она понижает голос и кивает в сторону закрытого ВИП-зала ресторана.
— Там Раиса Михайловна, ждет вас уже сорок минут. Требовала кофе и чтобы я вас немедленно нашла.
Я замираю, внутри неприятно сжимается пружина.
Мать Антона. И мать Марата.
Я делаю глубокий вдох, расправляя плечи. Я больше не бесправная невестка, а владелица этого здания, и я почти уничтожила её любимого сына в органах опеки.
— Спасибо, Катя. Я разберусь.
Я толкаю тяжелые стеклянные двери ВИП-зала, Раиса Михайловна сидит за угловым столиком.
Спина идеально прямая, на столе — нетронутая чашка остывшего эспрессо. Увидев меня, она не встает, только ее темные, цепкие глаза, такие же, как у Марата, но лишенные его глубины, вспыхивают холодной яростью.
— Присаживайся, Ева, — ее тон не терпит возражений.
Тон хозяйки, которая забыла, что больше здесь не командует. Я не сажусь, просто останавливаюсь у края стола, глядя на нее сверху вниз.
— У меня мало времени, Раиса Михайловна. Если вы пришли обсуждать Антона, то все вопросы к его адвокату…И к следователю.
— Ты разрушила жизнь моему сыну, — ее голос тихий, но в нем столько яда, что хватило бы отравить весь этот отель. — Из-за твоей гордыни Антон теперь под следствием. Ты растоптала нашу семью.
— Семью растоптал Антон, когда решил, что может спать со шлюхами на корпоративные деньги, а потом отобрать у меня дочь, — ровно отвечаю я. — А я ее просто защитила.
— Защитила? — Раиса Михайловна издает сухой, каркающий смешок.
Она откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с искренним презрением.
— Прикрывшись Маратом? Ты думаешь, ты сорвала джекпот, Ева? Думаешь, он твой спаситель?
— Я знаю, кто он.
— Ты ничего не знаешь, глупая девочка.
Она наклоняется вперед, опираясь локтями о стол и ее глаза сужаются.
— Ты помнишь, как он чуть не убил охранника семь лет назад? Помнишь тот приступ агрессии?
— Помню, — не моргнув глазом, отвечаю я. — И я знаю, что это последствия контузии, знаю, с чем он живет. Меня этим не напугать, Раиса Михайловна.
Она на секунду замолкает, видимо, не ожидая такого хладнокровия, но тут же меняет тактику.
Змея всегда находит брешь в броне.
— А ты знаешь, почему он ушел тогда? — ее голос становится вкрадчивым, почти шепчущим. — Ты, наверное, нафантазировала себе красивую сказку, благородный рыцарь отступил, чтобы не причинить боль любимой женщине, да?
Я молчу.
Внутри разливается предательский холодок.
— Какая наивность, — моя пока еще свекровь качает головой. — Марат никогда не был благородным, он одержим контролем, Ева. Всегда был таким, с самого детства, ему плевать на людей, ему важно только доминировать. Семь лет назад он отступил не ради тебя, он отступил, потому что понял, что ты его не вытянешь. Ты была слишком слабой, чтобы стать его якорем, ведь ты испугалась же его первого срыва.
Она делает паузу, позволяя словам впитаться в мою кожу.
— Он отдал тебя Антону, как сломанную игрушку, с которой стало неинтересно играть. А теперь знаешь, почему он вернулся? Думаешь, воспылал старыми чувствами?
Она встает из-за стола, подходит ко мне вплотную, от нее отчетливо пахнет тяжелой пудрой.
— Он вернулся, чтобы добить Антона, Марат всегда его ненавидел. Младший сын был моим любимцем, он был нормальным, а Марат — бракованным. И сейчас, когда Антон оступился, Марат просто использует тебя как идеальный инструмент для мести. Ты — его трофей, Ева. Просто способ унизить брата, способ показать, кто здесь настоящий хозяин.
В ушах начинает шуметь.
«Он использует тебя как трофей».
Слова свекрови бьют по самым больным, самым старым комплексам.
По тому страху, который семь лет назад заставил меня выбрать безопасного, понятного Антона вместо пугающего, бездонного Марата.
Что, если она права? Что, если вся эта защита, эти переписанные активы — просто масштабная шахматная партия, в которой я — пешка, позволяющая поставить Антону мат?
Я смотрю в торжествующие глаза Раисы Михайловны, я вижу как она ждет.
Ждет, когда я сломаюсь, когда начну сомневаться, когда побегу собирать вещи, испугавшись собственной ничтожности в играх её сыновей.
Но я вспоминаю сегодняшний утренний разговор с дочерью, вспоминаю, как Марат молча учил ее строить крепость. Вспоминаю его глаза в коридоре опеки, когда он положил руку на мой стул, закрывая меня от всего мира.
Трофеи не защищают так отчаянно.
Приподнимаю подбородок и чувствую, как минутный холод отступает, сменяясь чистой, звенящей ясностью.
— Вы закончили, Раиса Михайловна? — мой голос звучит ровно, без единой дрожи.
Свекровь хмурится, а ее торжество сменяется непониманием.
— Я сказала тебе правду, он же тебя раздавит…
— Вы сказали мне то, во что сами хотите верить, — я делаю шаг к ней, заставляя ее отступить. — Вы всю жизнь делили сыновей на любимого и нет. И в итоге вырастили из одного — вора и труса, а из второго — мужчину, который оказался сильнее вас всех.
Ее лицо искажается от гнева, но я не даю ей себя перебить.
— Мне плевать, зачем он отступил семь лет назад, и тем более мне плевать, что вы об этом думаете. Важно то, что сейчас он здесь. И он защищает нас так, как ваш хваленый любимец не смог бы за тысячу жизней.
Я указываю на выход из ресторана.
— Вы потеряли обоих сыновей, Раиса Михайловна. Один сядет в тюрьму, а второй вычеркнул вас из своей жизни…
Свекровь стоит несколько секунд, тяжело дыша, её губы трясутся от оскорбления.
Она разворачивается и, стуча каблуками, быстро выходит из зала, ни разу не оглянувшись.
Я остаюсь одна, делаю глубокий вдох, ноги будто ватные, а сердце колотится где-то в горле.
Я не позволила ей сломать меня.
Но ее яд, ее слова про «трофей» и «одержимость контролем» все равно оставили липкий, холодный след на душе.