Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 75 из 218

По варяжскому обычаю из пленных выбрали пятерых самых целых, почти не пострадавших в схватке, чтобы сразиться с ними один на один и отомстить за павших товарищей. Троих Ратибор оставил для допроса.

Пятеро варягов вышли вперед, чтобы свершить правосудие. Лехитам разрешили облачиться в свои же доспехи и выдали оружие. Но красочным, как хотелось варягам, бой не удался — лехиты были настолько испуганы, что не нашли в себе сил сопротивляться достойно, поэтому их зарезали, как свиней, быстро и неинтересно.

По знаку Сергея, взявшегося исполнять роль годи-жреца, воины приволокли с края поляны еще и тела лехитов, убитых в ночном бою, — тех, кто пал, в том числе, и от рук покойников. Тела всех поверженных врагов уложили в ногах викингов, ничком, лицами в песок, руки связаны за спиной. На каждого павшего хирдмана приходилось по три-четыре трупа врага. Их раздетые догола тела касались пяток лежащих воинов — как знак того, что в Вальгалле побежденные будут служить опорой для победителей. Один из хускарлов, хриплым шепотом, пояснил молодым: «Пусть под ногами у наших будет не холодный камень или песок, а хребты врагов. Пусть каждый шаг в небесном чертоге отдается хрустом их костей».

Затем на грудь каждому погибшему хирдману положили по камню, извлеченному из речного дна — чтобы мертвец не возвращался назад, придавленный тяжестью прощания.

Тела павших облачили в доспехи, на головы водрузили шлемы. Руки их скрестили на груди, вложив в правую ладонь любимое оружие — меч, секиру или копье, дабы в ином мире воин не предстал безоружным, а в левую — кремень и огниво, чтобы сами могли зажечь себе путь в темноте.

Рядом поместили сосуды с едой и запечатанные рога с хмельным медом — для пиров у Всеотца-Одина и Перуна-Громовержца.

Когда последние приготовления свершились, Сергей вышел вперед. Сейчас он был только Храфном. Ветер трепал его длинные волосы цвета воронова крыла и черную рясу, в которую он переоделся для проведения обряда. Он воздел руки к востоку и запел — низко, тягуче, как гудение тетивы. Голос его перекрывал шелест речной воды.

Храфн призывал валькирий, перечисляя имена павших, и кликал каждой:

«Возьмите их! Они не бежали. Они пали, сражаясь, как герои, лицом к врагу».

Хирдманы, стоявшие вокруг погребального костра с обнаженными головами, вторили ему глухим рокотом.

Потом годи выпустил в небо двух воронов, пойманных заранее, и крикнул:

— Хугин и Мунин! Несите весть в Вальхаллу — идут герои!

Затем годи шагнул к костру. Он сорвал с запястья серебряный браслет и бросил на грудь одного из погибших. Вслед за ним каждый из хирдманов — от седого хускарла до отрока, впервые взявшего копье, — положил на погребальный костер свой дар: наконечник стрелы, пряжку, монету, клочок вражеского плаща.

После этого годи обратился ко всем павшим сразу, воздев руки к небу, где уже разгоралось утреннее солнце:

— Не лежать вам в сырой земле с червями, не гнить вам в болоте. Огонь поднимет вас выше сосен, а мы, живые, выпьем за вас из рогов, но не сейчас. Сейчас мы плачем молча, чтобы слезы не остудили ваш костер. Ступайте! Перун и Один ждут. Они уже отворили двери.

Все затихли, и в этом глубоком молчании, нарушаемом лишь тревожным криком чаек над рекой, годи поднес промасленный факел к сухой хвое, которой был переложен костер. Язык пламени лизнул сосну, заколебался, охнул — и вдруг взметнулся вверх, охватив весь погребальный помост сразу. Жар ударил по лицам живых, заставив их отступить на шаг.

Годи вновь заговорил — уже шепотом, но шепот его был слышен всем:

— Идите через искры, как через мост. Пусть каждый враг под вашими ногами станет ступенью. Пусть дым укажет дорогу. Мы не забудем ваших имен, пока сосны стоят на этом берегу.

Костер горел долго. Он гудел, плевался искрами в предрассветное небо, и в этом гудении мерещились боевые кличи. Дым, тяжелый от смолы, стлался сначала низко над песчаной поляной, потом взмывал вверх сплошным столбом, и в нем чудилось, как извиваются тела воинов, сбрасывая с себя бренную плоть. Старшие говорили, что чем выше поднимется дым, тем ближе будет душа к вратам Вальхаллы.

В завершение церемонии погребения годи торжественно произнес:

— Вы пали как воины. Перун встретит вас в Ирии, а Один — в Вальхалле. Там будут пиры и битвы вечные. А мы помянем вас медом и расскажем вашим семьям, что вы умерли с мечом в руке!

Когда от костра остались только алые угли, тлеющие, как раны самой земли, хирдманы подняли щиты и с грохотом ударили в них мечами и топорами — трижды, провожая шумом битвы тех, кто уже никогда не вернется в родные дома. Птицы с прощальным криком взлетели с сосен.

Поверх места сожжения насыпали каменный курган — невысокий, но широкий, чтобы путник, идущий по берегу, знал: здесь лежат те, кто умер с оружием в руках и враги их не знали пощады.

Кости лехитов, тех, что лежали у ног героев, не сгорели до конца. Их собрали и развеяли по ветру, чтобы ни один из врагов никогда не обрел покоя.

И долго еще над рекой стоял запах гари, смешанный с запахом ранних весенних трав, и только ветер разносил его над водой, унося последнюю память о кровавой сече.

* * *

Теперь настало время поговорить с оставшимися в живых пленными лехитами.

При их допросе присутствовали все командиры — воевода Ратибор, ярлы Храфн и Акке, хевдинг Магни, Аудульф, Беляй, Торир и еще несколько старших хирдманов.

Пленники сидели на земле, связанные по рукам и ногам, и дрожали то ли от холода, то ли от страха. Самый старший из них, с сединой в усах и бороде, попытался было держаться гордо, но когда Ратибор положил ему руку на плечо — тяжелую, в кольчуге — он затрясся мелкой дрожью.

— Кто вас послал? — спросил воевода тихо.

— Князь… князь Лешко, — ответил пленный, заикаясь. — Он велел проверить… подходы к полоцким поселениям…

— Ваш князь — разбойник и вор, который нападает на мирных людей. Сколько вас было?

— Двести… двести двадцать… Может, двести пятьдесят… Я не считал…

— Врешь, — спокойно сказал воевода. — Ты десятник. Ты должен знать.

Пленный замолчал, поджав губы. Тогда Ратибор кивнул Рюкису. Лесовик подошел, достал нож — короткий, кривой, с рукоятью из лосиного рога — и молча отрезал лехиту левое ухо. Тот заорал, но ярл зажал ему рот ладонью.

— Я спрошу еще раз. Сколько?

— Двести… двести восемьдесят! — выплюнул пленный вместе с кровью. — Нас было двести восемьдесят. Но тридцать остались в лесу — с обозом. На вас напало двести пятьдесят.