Страница 52 из 218
Глава 2
Спустя две седмицы, когда все приглашенные гости разъехались, Олег собрал военный совет. Но не в княжеской горнице, а по-простому, по-дружески — в усадьбе воеводы Ратибора, а конкретно — в его бане.
Пар в той мыльне стоял плотный, хоть топор вешай. Густой, удушливый, он клубился под низким потолком, застилая свет от небольшого, но очень дорогого, слюдяного оконца, расположенного почти под самым потолком, и заставляя дрожать огоньки нескольких жировых светильников и лучин, воткнутых в кованые светцы́
2
. Воздух, горячий, как дыхание дракона, со свистом врывался в легкие, смешиваясь с терпким духом распаренного березового листа, разомлевшего дерева и слабенького хмельного меда, которым здесь же, прямо в парилке, утоляли первую жажду.
Внизу, у самой двери, сидел тот, кого здесь теперь все чаще называли князем. Конунг Хельги Скогатт, он же Олег, с чьей-то легкой руки прозванный Вещим. Он был высок, мощно сложен, и, казалось, жар действовал на него иначе, чем на остальных. Пока нурманны с варягами пылали, как головешки, князь оставался спокойным, даже бледным. Только острый, как лезвие секиры, взгляд серых глаз блестел из-под намокших светлых прядей. Олег не парился с остервенением, он впитывал жар, словно мудрый змей, греющийся на камне, раздумывая о чем-то своем, далеком от этого веселья. Время от времени он принимал из рук Беляя жбан с напитком, делал маленький глоток и возвращал обратно, ни слова не говоря.
На верхнем полке, вознесшись едва ли не под самую кровлю, восседал ярл Храфн Черный Ворон, он же Горазд, Серж, просто Сергей и еще много кто. Тело его, поджарое и мускулистое, сейчас побагровело, как вареный рак, а отросшие к зиме черные волосы цвета воронова крыла, намокнув, прилипли к спине и плечам, словно крылья одноименной птицы.
Ярл блаженно потянулся, хрустнув всеми суставами, ловко спрыгнул вниз, шумно, со свистом, втянул ноздрями воздух и, закатив глаза от удовольствия, плеснул на каменку порцией кваса, щедро приправленного мятой.
— А-а-а-а-а! Вот это дар богов! — взревел он, и его рык потонул в общем одобрительном гомоне. — Ратибор, друг мой, это лучше, чем мед в чертогах Праотца! Жар пробирает до самых костей, выгоняет всю хворь и мерзкую сырость, которой я вдоволь нахватался в дремучей Англии!
Радушный хозяин, Ратибор Белый Кречет, широкоплечий, с русыми волосами, забранными в хвост, чтобы не мешались, лишь усмехнулся в усы. Он, привычный к такому пару, сидел пониже, лениво похлестывая себя веником по груди и плечам. Тело его, налитое силой настоящего воина, лоснилось от пота.
— То ли еще будет, ярл! — ответил он на чистом нурманнском наречии, в котором, впрочем, уже отчетливо слышалась полоцкая певучесть, приобретенный говор от долгого проживания в этой языковой среде. — Сейчас мы добавим жару, а потом Беляй окунет вас в прорубь. Там-то вы и вспомните, как зовут всех холодных нурманнских великанш!
При упоминании проруби могучий ярл Сигурд по прозвищу Бочка Мëда, занимавший собой добрую половину среднего полка, издал звук, похожий на испуганное мычание молодого бычка. Его рыжая борода намокла и торчала во все стороны, а рельефные, слегка обросшие жирком, мышцы живота колыхались от тяжелого дыхания.
— О-о-о, нет, — простонал он на том же языке, — я лучше еще посижу здесь. Море и так холодило меня всю жизнь. Я хочу, чтобы мои старые кости как следует пропарились, а то от одной мысли о проруби мои ноги дрожат! Гуннар, плесни-ка еще нектара на камни!
Молчаливый ярл Гуннар Волчий Клык, сидевший у входа и больше любивший наблюдать за ритуалом, чем участвовать в нем в полную силу, плеснул еще малый ковшик кваса на камни. Пар рванул вверх с новым яростным шипением, обжигая пятки тем, кто сидел наверху. Хевдинг Магни, самый молодой из присутствующих, но уже не менее славный, взвизгнул и поджал ноги, но тут же получил от ярла Харальда Вигге шутливый подзатыльник веником.
— Терпи, волчонок! — гаркнул ярл. — Или ты хочешь, чтобы на тебе, как на старом мече, остались зазубрины? Огонь и жар выжигают слабость!
В углу, на лавке, где было чуть прохладнее, сидели побратимы Ратибора — ульфхеднары Аудульф и Беляй. Аудульф, светловолосый и спокойный, с ленцой похлестывал себя по ногам, мурлыча под нос какую-то заунывную норегскую песню. Беляй же, наоборот, был сама добродушная хитрость, только и ждавший момента, когда можно будет повеселиться — выскочить на улицу и, пробежав по двору, оказаться на берегу замерзшей Двины, где он в шутку сможет толкнуть кого-то из товарищей в ледяную прорубь. В руках он держал запотевший глиняный жбан с ледяным медом, который переходил из рук в руки.
— Ну что, гости дорогие, — прогудел Беляй на правах одного из хозяев подворья и бани, протягивая жбан Сигурду, чтобы тот унял дрожь в ногах. — Как вам наша баня? У вас там, в Северных землях, небось, только в лужах после дождя и мылись, али во фьордах соленых полоскались, а настоящего пара-то и не пробовали?
— У нас есть бани, — важно, хотя и с трудом ворочая языком от жара, возразил Харальд. — Но там парятся по-черному. А у вас… у вас тут словно в горниле великого кузнеца Вëлунда
3
! И пахнет не дымом, а травами. Это… хорошо.
— То-то же, — осклабился Беляй. — Это тебе, друг Харальд, не в вике на палубе драккара спиной к спине греться. Наша баня — это есть дело, угодное богам.
Вся компания дружно закивала головами, соглашаясь со сказанным.
— А расскажи-ка нам, кто ты и откуда, Аудульф, и поведай всем, что за земли такие — Альвхейм? — неожиданно попросил Ратибор друга. — Раз нам предстоит туда отправиться, хотелось бы знать побольше.
Ульфхеднар не стал кочевряжиться, ведь кругом друзья и они имеют право знать все. Он откашлялся, прочистив горло, приосанился, расправил и без того широченные плечи и начал свой рассказ.
— Меня зовут Аудульф-ульфхеднар. Я родился в стране, где скалы цепляются за свинцовое небо, а море вечно голодно и просит жертв. Мой отец по имени Оттар Вестфольдинг был ярлом и родичем самого конунга Гудрëда Охотника. Точнее не его самого, а двоюродным племянником жены конунга Альвхильд, являющейся дочерью Альварика, конунга Альвхейма.
На этой фразе Аудульф замолчал и обвел взглядом присутствующих, чтобы те оценили самое наиблагороднейшее его происхождение.
Все находившиеся в мыльне, особенно те, кто сидел поближе и слышал получше, оценили услышанное по достоинству — у викингов такое родство считалось почетным и очень даже близким.