Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 115 из 218

Участок, который Бьёрн назвал «Козий Лоб», занял почти час. И это была только треть пути.

К полудню они добрались до первой крупной стоянки — небольшой пещеры, выбитой в скале ветрами и дождями. Пещера была не глубже шести шагов, но достаточной, чтобы укрыться от ветра и перевести дух.

— Отдыхаем пятнадцать минут, — распорядился Ратибор. — Пьем, едим, но не шумим.

Воины попадали на каменный пол, кто где стоял. Достали фляги, вяленое мясо, сухари. Ели молча, усталость притупила даже желание шутить.

Бьёрн сидел у входа, высунув голову наружу, и смотрел на небо.

— Я люблю небо, — сказал он, показывая пальцем вверх. — На нем солнце, луна, звезды. По ним моряки путь держат.

— Ты умеешь читать путь по звездам, что ли? — спросил Болли, с хрустом жуя сухарь.

— А как по-другому⁈ Я же кормчий! — Бьёрн гордо выпрямился. — Я в море с детства и звезды — моя карта. Отец научил. Он говорил: «Бьёрн, если ты не знаешь звезд, ты слепой в море, а слепой моряк — это не моряк, а покойник». Я тогда спросил: «А если тучи?» А он усмехнулся и сказал: «Тогда молись богам, чтобы они тебя вынесли куда надо». И после подарил мне солнечный камень

30

. С тех пор этот камень всегда со мной.

— Мудрый человек твой отец, — заметил Беляй.

— Был, — Бьёрн вздохнул. — Он утонул в море. Не в горах погиб. Так что я по нему плачу каждый раз, когда вижу море, но не показываю вида.

Пятнадцать минут пролетели быстро. Ратибор поднялся, отряхнулся.

— Вперед. Стемнеет через четыре часа. Мы должны успеть до захода солнца.

Они снова полезли. Теперь скала стала еще круче, и Бьёрн решил использовать две веревки сразу — одну для страховки, вторую для подтягивания. Он объяснил каждому, как завязывать узлы, как перекидывать веревку через выступы и как распределять вес.

— Если кто-то сорвется, то не упадет, — сказал Бьёрн. — Но если сорвутся двое — держитесь за что можете, ребята. Веревка может не выдержать.

Тяжелее всего пришлось на «Ледяной стене» — участке скалы, который был отполирован древним ледником до такого состояния, что нога скользила даже по самым маленьким шероховатостям. Здесь, по словам Бьёрна, он потерял еще одного хорошего парня несколько лет назад.

— Дайте мне крюк, мои закончились, — сказал он, доставая последнюю такую же железяку из заплечного мешка. — Я залезу, заколочу его повыше, потом натяну веревку, и вы пройдете, держась за нее как за перила.

Все затаили дыхание, глядя на Бьёрна.

Он каким-то чудом забрался повыше без страховки, забил крюк с трех ударов — мощных, точных, как удары кузнеца. Дернул — держало крепко.

— Теперь по одному. Встаете лицом к скале, беретесь за веревку двумя руками, перебираете ногами, не глядя вниз. Если нога скользит — висите на руках, отдыхаете, потом снова ищете опору. Поняли?

— Поняли, — ответили хором снизу.

Первым пошел Ратибор. Он чувствовал, как веревка врезается в ладони, как ноют мышцы, но не отпускал. Шаг. Еще шаг. Еще. Он смотрел только на скалу, на мелкие трещины, на едва заметные выступы, и не думал о пропасти под ногами.

За ним — Беляй. Тот двигался даже быстрее Ратибора, словно сам был рожден для таких подъемов. Он не пользовался веревкой для опоры, только для страховки.

— Ты что творишь? — крикнул Бьёрн сверху.

— Экономлю силы, — ответил Беляй. — Скоро они мне понадобятся.

Потом пошли остальные. Кто-то скользил, кто-то висел на веревке, кто-то ругался так витиевато, что даже Бьёрн, знаток всех ругательств от Роскилле до Миклагарда, удивленно поднимал брови.

— Никогда такого не слышал, — сказал он, когда один из хирдманов, повиснув на веревке, выдал длинную тираду, в которой смешались и боги, и предки, и болезни, и домашняя скотина. — Надо запомнить. Наверняка пригодится.

— Не пригодится, — проворчал тот. — Я такие ругательства только в горах использую. На земле они не работают.

— А здесь, значит, работают? — поинтересовался Бьёрн.

— А ты посмотри, — хирдман махнул рукой в сторону пропасти. — Я до сих пор не упал. Значит, работают.

К пяти часам дня, когда небо на востоке начало сереть, отряд вышел на вершину. Широкое плато, поросшее жесткой травой и кривыми карликовыми березками, простиралось на сотню шагов в каждую сторону. Ветер здесь был сильным, холодным, с запахом моря и йода.

— Привал, — выдохнул Ратибор, падая на траву. — Отдыхаем час.

Воины рухнули, как подкошенные. Некоторые сразу уснули, другие просто лежали и смотрели в небо, которое постепенно блекло, наполняясь розовыми, золотыми и багровыми красками.

Бьёрн не спал. Он ходил по краю плато, вглядываясь вниз, туда, где в глубине фьорда уже отчетливо угадывались черные точки — дома Рауда, его корабль, его люди.

— Вижу, — сказал Бьёрн, когда Ратибор подошел к нему. — Там они. Все. Спите пока. Атакуем, когда совсем стемнеет.

— Почему не сейчас? — спросил Ратибор.

— Потому что сейчас они бодрые, отъевшиеся, отдохнувшие. А мы — никакие. Дай людям отдохнуть. И сам отдохни. Битва — это тебе не в горы лазать. Там тоже силы нужны.

Ратибор кивнул и, не говоря ни слова, лег на траву, положив меч рядом.

* * *

Весь остаток дня отряд провел на плато. Прятались за валунами, чтобы их не заметили снизу. Ели, пили, чистили оружие, точили мечи. Бьёрн рассказывал истории — про рыбалку, про штормы, про девушек из Роскилле, которые, по его словам, были «самыми красивыми на свете, особенно если выпьют хорошего пива».

— Ты бы поменьше трепался, — посоветовал Болли, натирая топор жиром. — А то враги услышат.

— Они не услышат, — отмахнулся Бьёрн. — Ветер с нашей стороны, звук уходит в море. Я это специально проверил, когда первый раз тут был. У меня, знаете, чутье на ветер, как у сторожевого пса. Я могу определить, откуда дует, даже если закрыть глаза и заткнуть уши. Это у меня от деда, который был… кем он только не был… и пастухом, и рыбаком…

— Заткнись, Бьёрн, — сказали сразу несколько голосов.

— Молчу, молчу.

И тут же продолжил болтать.

Но когда стемнело, он замолчал сам, потому что наступило время дела.

— Спускаемся, — скомандовал Ратибор. — Так же, как и поднимались, но осторожнее. В темноте камни скользкие.

Спуск оказался даже страшнее подъема, хоть и занял лишь час. Там, вверх, ты не видишь всей глубины падения — перед твоим лицом только скала. А вниз — перед тобой вся пропасть, и каждый шаг кажется последним.