Страница 44 из 74
Игумена и калику уже окружали любопытствующие иноки. «Дело худо, – соображал Георгий, – надо выпутываться, да как бы совсем не завраться, а то и в поруб бросят».
– А это мы сейчас узнаем, с каким обозом ты прибыл, – угрожающе сказал игумен, и велел первому же попавшемуся под руку иноку: – Поди-ка кликни отца Пахомия.
Подошёл старый монах в сопровождении неотлучного отрока, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, что происходит. Посмотрел внимательно на пришельца, подслеповато щурясь. Подошёл ближе.
– Батюшка боярин! Никак, Георгий Симоныч?! Пошто в сермягу-то оболочился? Али случилось что? – развёл растерянно руками Пахомий. – Благодетель ты наш! – кланялся он без конца.
Игумен с удивлением посмотрел на Пахомия, не обознался ли тот сослепу.
– Ну вот, Пахомий, и выдал ты меня, – засмеялся посадник. – И Михалка, как всегда, при тебе, – потрепал он отрока по голове. – Ладно, так и быть, сознаюсь: не получился из меня смотрь. Прости, отче, – Георгий Симоныч склонил голову.
Игумен, всё ещё сомневаясь, застыл на мгновение.
– Симоныч, Симоныч… Что-то припоминаю… – бормотал, задумавшись, игумен. – Уж не Шимона ли варяга ты сын?
– Он и есть.
– Батюшку твоего, царствие ему небесное, я знал, а вот тебя не припомню.
– Бывал я с отцом в Печерах, и не единожды.
– Уж коли так получилось, и ты меня прости, грешного. Но пошто же ты так-то вот… Проходи, проходи, гость дорогой, ко мне в кельицу, там и поговорим. – Игумен замешкался, ища глазами ключаря, кивнул ему, чтобы подошёл. – Неси-ка нам из погребов снеди всякой, да медов холодных, ныне день не постный, разговеться надобно гостю.
В настоятельской келье за столом потекла беседа. Одному было интересно знать новости о жизни южан, хотя Пахомий уже кое-что сказывал, а другому – понять, какова жизнь в земле Ростовской.
– Сказывал мне Пахомий, иже пришел в Ростов княжич с дядькой-посадником, паки я не ожидал увидеть такого молодца. И что это ты удумал в яригу оболочиться? Посмотри на себя в зерцало. Лик у тебя, отнюдь, не смердий.
– Хотелось мне, отец Даниил, потолкаться среди суждалян, поговорить о житие-бытие. Занятно было бы увидеть и услышать всё, как есть, а не только из уст боярских. Но не получилось. Привратник тоже с недоверием со мной говорил. На торжище с чужаком не вельми откровенничали. А ты, отче, сразу раскусил.
– Как же не раскусить-то. По одной холеной бородке видно, кто ты есть. Да и по глазам видно – не русич ты. У славянина в очах хитринка с искоркой, особливо, когда под хмельком, а у тебя глаза вяленой рыбы. Вот сейчас из ледника принесут стерлядку – увидишь.
Оба от души рассмеялись.
– Вот я спрашиваю себя: что яко в Ростовской волости жизнь спокойная, а люди с опаской отнеслись к незнакомцу. Ответа не нахожу.
– Верно, люди здесь живут в мире и спокойствии. Минули те времена, слава Богу, когда неверные с топорами и вилами на христиан ополчались. А о половцах только слухи ходят, никто здесь поганых не видывал. Но, сам посуди, ежели б ты был, в самом деле, каликой перехожим, не было б к тебе такой настороженности. А тут, ликом боярин, а одет в сермягу – ясное дело, чтото не так. – А ты с княжичем… – мялся игумен, подбирая слова, чтоб не обидеть собеседника.
– Хочешь спросить, надолго ли сюда пришёл? Об этом меня повсюду спрашивают, а я и сам не ведаю. Служба моя в воле княжьей. Сказывал Владимир Всеволодич, что сам сюда хочет придти, как только с погаными мир установит.
Мир с половцами? Возможно ли такое? – глубоко с печалью вздохнул игумен. – Пахомий сказывал, как поганые разоряют предместья Киева, Переяславля, как нашу Печерскую обитель осквернили и ограбили.
– Да, тяжко такое слышать, – Георгий скорбно склонил голову. – Там могила отца моего и прах преподобного Феодосия покоятся. Вот и пойми меня, отче, из какого ада я пришёл в мирную жизнь. Хожу, как во сне. – Посадник помолчал немного, потом с улыбкой спросил: Ежели б не Пахомий, ужель повязали бы меня?
– И говорить нечего, всяко, повязали бы, у меня вон какие иноки-молодцы, и отвели бы к Науму Данилычу, а у него на конюшне всегда плети наготове, – улыбался Даниил. – Чернецов у меня два десятка с послушниками, все древодели, каждый себе келью рубит, и церковь ставим в сельце, что на берегу Нерли, так что топором каждый владеет изрядно. Вот ты говоришь, что, будто бы здесь люди тихо и мирно живут, а не понимаешь, почему к пришельцу настороженно отнеслись. Да потому, что мирная жизнь им дорога, а защищать ея некому. Каждый только о своем дворе печется. У старшего боярина три десятка гридей для защиты града, на коих не доспехи, а срамота. Какие они вои, ежели в сечах не бывали?
– С Наумом Данилычем я виделся в Ростове. Потому и обошёл я град стороной, чтобы с ним не встретиться раньше времени. Мне показалось, он человек заботливый. Не думал я, что он так беспечно град блюдёт.
– Старший боярин человек достойнейший. Паки, не все так просто, как кажется. Суждаль – есть пригород Ростова, а потому на каждое дело надо испрашивать дозволения тысяцкого ростовского. Все бояре и купцы, все суждаляне готовы давать толику своих кун на содержание градских гридей, а Науму Данилычу на то позволения ростовские бояре не дают. Говорят, ежели гридей задумали содержать, значит, подать полетную малую определили для Суждаля. Да и нужды в том нет, чтобы пригород имал свою дружину, дескать, только хлебоедов плодить. Ведь гридь – не работник, он чурается труда. Для усмирения же недовольной чади, есть ростовская дружина, и боле не надобно.
Посадник слушал игумена, пытаясь понять, откуда у ростовцев такая неприязнь к суздалянам. Ведь чем крепче пригороды, тем спокойнее и старшему граду. В чем же суть?
– Не разумею, в чём корысть ростовцев?
– С давних пор ростовцы ревниво к суждалянам относятся. Это у них в крови, от отцов детям передается. Худо так-то жить.
– Но почему так, в чём причина?