Страница 79 из 93
— Хочешь, чтобы я был рядом на сцене потом?
— Ты и так будешь.
— Я про начало. Можем выйти вместе, без отдельного вступления.
По программе первая песня начиналась только с моего голоса и акустической гитары, которую должна была играть я. Даня вступал позже.
— Нет, — сказала я. — Начну сама.
— Хорошо.
Я посмотрела на него.
— Только не исчезай.
— Не исчезну.
— Даже если попрошу уйти.
Он нахмурился.
— Тогда это будет противоречить твоей просьбе.
— Я знаю.
— Лера.
Я закрыла глаза.
— Если я начну говорить, что всем мешаю и нужно отменить, не соглашайся сразу.
— Ты хочешь, чтобы я решал, настоящая просьба или страх?
— Нет.
— Тогда как?
— Спроси ещё раз.
Он подумал.
— Хорошо.
— И не уходи далеко.
— Буду рядом.
Ведущий вышел на сцену.
Толпа закричала.
Я почувствовала звук всем телом.
— Сейчас на этой сцене человек, чьё имя последние дни звучит не только в музыке, — начал ведущий.
Я стиснула зубы.
Организаторы обещали не превращать нас в шоу. Видимо, обещание касалось только моей главной сцены.
— Автор, гитарист, аранжировщик. Илья Романов!
Крик стал громче.
Илья вышел.
Я увидела его через щель.
Чёрная рубашка. Старую гитару он не взял. В руках была новая акустика, тёмная, почти без блеска. Илья сел на высокий стул, поправил микрофон.
Он выглядел спокойно.
Только я заметила, как дрожит большой палец на струнах.
— Привет, — сказал он.
Публика ответила.
— Я не буду сегодня рассказывать красивую версию этой истории.
У меня перехватило дыхание.
Даня напрягся рядом.
— Песня, которую вы сейчас услышите, написана двумя людьми, — продолжил Илья. — Текст, основная вокальная мелодия и большая часть припева принадлежат Лере Беловой. Гитарная основа, часть музыки, переход и несколько строк — мне. Я поступил неправильно, когда попытался продолжить работу без её согласия и не указал имя.
В толпе кто-то закричал:
— Верни песню Лере!
Другие зашумели.
Илья поднял руку.
— Песню нельзя вернуть одному человеку, потому что она никогда не принадлежала одному. Сегодня я сыграю свою версию. Не правильную. Не окончательную. Просто ту, которую могу сыграть сам.
Я не ожидала.
Ни признания.
Ни точных слов.
На секунду стало легче.
Потом он сыграл первые четыре ноты.
Толпа узнала сразу.
Гул прошёл по ангару.
«Без воздуха» зазвучала иначе.
Без синтезатора, барабанов, баса. Без голоса Евы. Без моей мелодии в привычном виде.
Илья опустил тональность. Изменил ритм. Пел грубо, почти разговаривая. Его голос никогда не подходил этой песне. Был слишком низким, сухим. Там, где я срывалась, он просто обрывал фразу. Там, где Ева раскрывала звук, он оставлял пустоту.
Песня стала одинокой.
Не просьбой спасти.
Признанием человека, который остался один после того, как слишком долго дышал за другого.
Это было нечестно.
И одновременно честно.
Он имел право услышать её так.
На первом припеве публика начала подпевать.
Сначала несколько голосов.
Потом десятки.
Дыши за меня, пока я не вспомню как…
Мои слова.
Из сотен ртов.
Я вцепилась пальцами в край чёрной ткани.
Внутри поднялось что-то огромное.
Не паника.
Горе.
Песня больше не помещалась между мной и Ильёй. Она уже принадлежала людям, которые выучили припев по роликам, спорили о нас, выбирали стороны. Они пели не мою версию и не его.
Свою.
Я не могла остановить.
Не могла вернуть слова обратно в тетрадь.
На втором куплете Илья изменил одну строку.
Ту, которую написал сам.
Вместо:
Если голос исчезнет — не дай мне молчать.
Он спел:
Если голос исчезнет — я выберу сам.
Я резко вдохнула.
— Он не имел права менять твой текст? — тихо спросил Даня.
— Это его строка.
Ответ дался трудно.
Илья дошёл до перехода.
Гитарная партия была полностью его. Я знала это.
Ни одна нота не принадлежала мне.
И всё равно слышала нашу кухню, старый ноутбук, ночь, когда мы спорили до утра.
На последнем припеве публика пела громче Ильи.
Я больше не могла стоять.
— Уходим, — сказала я.
Даня сразу пошёл рядом.
Не спрашивал.
Мы вышли в узкий коридор за сценой. Здесь звук стал глуше, но слова всё равно проходили через стены.
Я шла быстро.
Не к главной сцене.
К служебному выходу.
Даня заметил.
— Куда?
— На улицу.
— Хорошо.
Мы вышли во двор за ангаром. Там стояли мусорные контейнеры, грузовые машины и несколько курящих техников. Воздух был холодным.
Я вдохнула.
Не помогло.
Вдохнула снова.
Грудь сжалась.
— Что хочешь? — спросил Даня.
— Уехать.
Он не изменился в лице.
— Сейчас?
— Да.
— Хорошо. Куда?
Я посмотрела на него.
Он действительно согласился.
Не попытался остановить.
От этого стало ещё страшнее.
— Домой.
— Хорошо. Я скажу остальным.
Даня достал телефон.
— Подожди.
Он остановился.
— Что?
— Спроси ещё раз.
Мы договорились.
Он убрал телефон.
— Ты хочешь уехать домой и отменить выступление?
Я смотрела на грузовую машину за его спиной.
На открытые ворота.
Через них можно выйти. Дойти до парковки. Сесть в машину. Через час быть дома.
Интернет напишет, что я не справилась.
Илья окажется прав.
Но дело было не в интернете.
Можно было уехать, потому что мне плохо. Это тоже решение. Не поражение.
Я попыталась представить квартиру.
Тишину.
Маму, которая вернётся с фестиваля позже.
Одежду, которую сниму и больше никогда не надену.
Песни останутся в файлах.
«Не спасай меня» кто-то, возможно, выложит с репетиции. Люди скажут, что голос хороший, жаль, не смогла выйти.
— Я не знаю, — сказала я.
— Тогда не решаем сейчас.
— До выхода час.
— Достаточно, чтобы решить через пять минут.
— А если станет хуже?
— Тогда решишь в худшем состоянии.
— Очень полезно.
— Ты просила честно.
Я села на металлическую ступеньку возле двери.
Даня сел рядом, но не касался.
Илья закончил песню.
Толпа закричала.