Страница 71 из 93
письмо, где песня полностью передавалась Илье;
его сообщение Дане на следующий день;
метаданные версии без моего голоса;
часть переписки Евы, где Илья просил повторять моё дыхание.
Последнее я не могла выкладывать без разрешения.
Написала Еве.
Я:
Я хочу рассказать всю историю. Можно использовать несколько скриншотов из твоей переписки с Ильёй? Без личного, только про вокал.
Она прочитала через минуту.
Ева:
Зачем?
Я:
Чтобы показать, что он знал, чей голос использует.
Долго не отвечала.
Потом:
Ева:
Покажи, какие именно.
Я отправила три скриншота.
Первый — про вдох.
Второй — про ломкий голос.
Третий — фраза:
«Нам нужна стабильная вокалистка, но звучание должно остаться таким».
Ева ответила:
Ева:
Третий оставь.
Я:
Почему не все?
Ева:
Потому что в первых двух я выгляжу как человек, который молча соглашается копировать.
Я:
Ты и соглашалась.
Три точки появились сразу.
Ева:
Спасибо.
Я закрыла глаза.
— Что? — спросил Даня.
— Я опять на неё давлю.
— Как?
Показала переписку.
— Ты сказала правду.
— Очень удобно.
— Иногда правда звучит грубо.
— Ты защищаешь меня.
— Нет. Просто не считаю, что ты обязана каждый раз смягчать.
Я снова открыла чат.
Я:
Прости. Это прозвучало как обвинение.
Ева ответила не сразу.
Ева:
Потому что было обвинением.
Я написала:
Я:
Наверное.
Ещё пауза.
Ева:
Используй все три. Но добавь, что я не знала, кто поёт.
Я:
Добавлю.
Ева:
И не пиши, что мы помирились.
Я:
Даже не собиралась.
Ева:
Хорошо.
Я улыбнулась.
— Что? — спросил Даня.
— Ничего. Ева разрешила.
К вечеру материалы были готовы.
Оставался текст.
Я сидела перед пустым полем публикации больше часа.
Даня несколько раз выходил за водой, один раз заказал еду, потом просто лёг на пол возле кровати и листал гитарные табы, чтобы не смотреть через плечо.
Мама заглянула дважды. Первый раз принесла чай. Второй — сказала, что уже поздно и можно опубликовать завтра.
— Нет, — ответила я.
— Почему?
— Потому что если отложу, начну делать красивее.
— А сейчас?
— Хочу честно.
Мама посмотрела на Даню.
— Он помогает?
— Не пишет.
— Правильно.
Она ушла.
Я начала:
Я долго пыталась рассказать эту историю так, чтобы было понятно, кто прав. Но правда не устроена как голосование.
Стёрла.
Слишком красиво.
Написала проще:
Я хочу исправить свою первую публикацию. Не потому, что она была ложью. Потому что в ней не было всей правды.
Оставила.
Дальше слова шли медленно.
Я писала, что «Без воздуха» появилась два года назад в нашем с Ильёй дуэте. Что текст почти полностью мой. Что основную вокальную мелодию и припев придумала я. Что Илья написал гитарную основу, изменил конец мелодии, создал музыкальный переход и участвовал во втором куплете.
Прикрепила записи.
Не самые выгодные для меня.
В одном голосовом Илья предлагал строку, которую я потом оставила. В другом объяснял, почему высокая нота в припеве нужна. Было слышно, что он не просто стоял рядом.
Я написала:
Илья — настоящий соавтор. Я не хочу стирать его работу только потому, что он попытался стереть мою.
Перечитала.
Внутри стало тяжело.
— Слишком? — спросила я.
Даня поднялся с пола и подошёл.
— Можно?
Я кивнула.
Он прочитал.
— Нет.
— Люди решат, что я его оправдываю.
— Некоторые.
— Ты так спокойно говоришь.
— Потому что всё равно решат что-нибудь.
Я продолжила.
Рассказала о прослушивании. Приложила приглашение. Показала время отправки: вечер после репетиции.
Потом — отказ в семь утра.
Написала, что в это время спала после приступа и не видела письмо.
Показала строчку о полном переходе прав Илье.
Объяснила, что никогда не разрешала указывать его единственным автором.
Добавила его письмо Дане, где он предлагает себя группе на следующий день.
Не писала, что он всё спланировал заранее.
Потому что не знала наверняка.
Написала:
Я не могу доказать, что Илья заранее решил занять моё место. Могу доказать другое: он подготовил версию без моего голоса до прослушивания, ответил группе от моего имени, не показал мне приглашение и позже сообщил мне, что группа выбрала другую вокалистку.
Дальше — Ева.
Ева пришла на открытое прослушивание позже и получила место честно. Она не знала, что письмо написала не я. Она слышала старое демо, но Илья не называл моё имя и говорил, что я разрешила использовать песню.
Прикрепила скриншоты.
Он просил её повторять мои интонации и дыхание, потому что хотел сохранить звучание, но считал, что я не способна записываться и выступать. Для Евы это тоже стало унижением. Её выбрали как отдельную вокалистку, но постоянно учили быть заменой человеку, о котором она не знала правды.
Я остановилась.
— Это сильный кусок, — сказал Даня.
— Не хочу делать из неё жертву без разрешения.
— Ты не делаешь.
— Она может не согласиться.
Я отправила Еве текст.
Она ответила через десять минут.
Ева:
Нормально.
Потом:
Ева:
Только убери «унижением». Напиши, что я сама так это воспринимаю сейчас.
Я исправила.
Последняя часть была самой сложной.
Запись приступа.
Я не хотела выкладывать её снова. Не хотела, чтобы люди ещё раз слышали мой плач. Поэтому приложила только текстовую расшифровку опубликованного фрагмента и написала, что запись обрезана.
Да, я сказала: «Я не могу больше ничего решать. Решай всё сам». Я сказала это во время приступа, в машине, про тот вечер. До этого просила не отвечать никому до утра. После не передавала права на песню и не разрешала Илье отказываться от группы навсегда.
Потом добавила:
Моя просьба помочь мне в момент, когда я не могла дышать, не была доверенностью на мою жизнь.
Я перечитала.
Слёзы появились неожиданно.
Не от боли.
От того, что эта фраза наконец существовала не только у меня в голове.
Даня сел рядом.
Не трогал.
— Всё? — спросил он.
— Почти.