Страница 63 из 93
Глава 11
Песня, которую нельзя вернуть
— А за сорок минут до этого Илья собирался спеть песню, которую уже однажды отнял у меня.
Я произнесла это вслух, но Даня не ответил сразу.
Он стоял возле двери, за которой только что исчез Илья, и смотрел так, будто всерьёз размышлял, не догнать ли его на лестнице. Пальцы были сжаты, плечи напряжены. Ещё несколько дней назад мне, возможно, понравилось бы увидеть, что два человека готовы драться из-за меня.
Сейчас стало только страшно.
— Не надо, — сказала я.
— Я ничего не делаю.
— Ты уже мысленно столкнул его с лестницы.
— Всего на пару ступенек.
— Даня.
Он выдохнул и отошёл от двери.
— Хорошо. Не трогаю твоего бывшего.
— Не потому, что он мой бывший.
— А потому что фестиваль, полиция и плохая репутация группы?
— В том числе.
Он подошёл к столу, взял лист с текстом «Не спасай меня» и аккуратно положил его поверх остальных страниц, будто наводил порядок, чтобы не разбить что-нибудь другое.
— Он не может просто выйти и сыграть песню без твоего согласия, — сказал Даня.
— Может.
— Нет.
— Он соавтор.
— И ты тоже.
— Именно.
Даня повернулся ко мне.
— Ты сейчас его защищаешь?
— Нет.
— Похоже.
— Я пытаюсь не делать то же, что он.
— Он подделал отказ от твоего имени. Ты хочешь запретить человеку выступить на фестивале. Это разные вещи.
— А если я позвоню организаторам и потребую убрать его из программы, потому что не хочу слышать его перед собой?
— У тебя есть причины.
— У него тоже были причины. Страх. Ревность. Обида. Усталость. Ты сам говорил, что причина не превращает поступок в правильный.
— Я ещё много умных вещей говорил. Не обязательно использовать их против меня.
Я села на диван.
В голове снова звучали четыре ноты. Илья сыграет их первым. Поднимется на сцену, сядет на высокий стул, поставит ногу на перекладину и наклонится к микрофону. Я знала каждое его движение. Как он поправляет ремень. Как проводит большим пальцем по струнам перед вступлением. Как смотрит в пол, когда боится ошибиться.
Люди будут ждать скандала.
Кто-то обязательно снимет моё лицо за кулисами.
Если я заплачу — напишут, что песня всё ещё принадлежит ему. Если буду спокойной — что мне никогда не было больно. Если не стану слушать — что я боюсь правды. Если потребую убрать Илью — что публично уничтожаю человека, с которым сама создавала музыку.
Выиграть было невозможно.
— Я напишу организаторам, — сказал Даня.
Я подняла голову.
— Нет.
— Не требовать убрать его. Спросить, почему поставили сеты подряд.
— Потому что так сильнее.
— Это не музыкальная программа, а дешёвое шоу.
— Они пригласили нас обоих из-за скандала. Не надо делать вид, что внезапно обнаружил коммерцию.
— Тебя хотя бы пригласили петь свои песни.
— А Илью — свою версию.
— «Без воздуха» нельзя назвать только его версией.
— Но и запретить ему её исполнять я не могу.
Даня сел рядом, оставив между нами небольшое расстояние.
— Можешь попросить переставить время.
— Тогда он всё равно сыграет. Просто раньше.
— И тебе не придётся выходить сразу после.
Я представила ожидание. Знать, что песня уже прозвучала. Читать реакцию людей. Смотреть ролики до своего выхода.
— Может быть, так даже хуже.
— Значит, потребуем отдельную сцену.
— Даня.
— Что?
— Не надо превращать это в войну расписаний. У меня девять дней и четыре с половиной песни.
— Уже почти пять.
— Второй куплет «Не спасай меня» всё ещё похож на злое сообщение бывшему.
— Потому что это злое сообщение бывшему.
— Я хочу песню, а не переписку под гитару.
— Тогда завтра перепишем.
— Сегодня.
— Сейчас?
Я посмотрела на часы.
Почти десять вечера.
— Я всё равно не усну.
— Хорошо.
Он не сказал, что мне нужно отдохнуть. Не напомнил о времени. Просто взял гитару и вернулся к пульту.
Мы работали ещё полтора часа.
Не обсуждали Илью. Не открывали фестивальную программу. Я переписывала второй куплет, Даня играл один и тот же рисунок, пока пальцы не начали ошибаться. Первая версия была слишком прямой:
Ты держал мои руки, чтоб я не упала,
Но не видел, что я уже не иду.
Даня поморщился.
— Что?
— «Упала» и «не иду» про разное.
— Образно.
— Образно ты одновременно падаешь и стоишь.
— Люди умеют.
— Особенно в три утра после бара.
Я зачеркнула.
Вторая версия оказалась красивее, но пустой. Третья снова звучала как обвинение. На четвёртой я остановилась:
Ты называл тишиной моё право не спорить,
А потом удивлялся, что я замолчала.
Даня повторил строчки вслух.
— Это оставляем.
— Слишком много слогов.
— Уложишь.
— Я не хочу проглатывать.
— Тогда растянем музыку.
— Там потеряется движение.
— Уберём слово «моё».
— Нет. В нём смысл.
Мы снова начали спорить.
Через двадцать минут строчка стала короче:
Ты назвал тишиной моё право на голос,
А потом удивлялся, что я замолчала.
— Всё равно парадокс, — сказал Даня.
— В этом смысл.
— Мне нравится.
— Тогда почему споришь?
— Чтобы ты доказала, что нравится тебе.
Я бросила в него карандаш.
Он увернулся.
Когда мы наконец записали грубое демо, на улице почти никого не осталось. В студии пахло горячей аппаратурой и кофе, который мы так и не допили. Я спела песню целиком два раза. На втором дубле сорвалась в последнем припеве, но не остановилась.
Даня ничего не сказал о ноте.
Только включил запись.
Мы прослушали.
— Здесь мимо, — сказала я сама.
— Немного.
— Не немного.
— Исправишь завтра.
— Сейчас.
— Нет.
Я повернулась.
— Почему?
— Потому что ты уже не слышишь себя. И я тоже. Завтра будет понятно.
— Ты командуешь.
— Предлагаю закончить.
— Очень уверенно предлагаешь.
— Лера, ты поёшь четыре часа. Ещё один дубль не сделает песню лучше.
— Откуда знаешь?
— Потому что у тебя голос устал.
Я хотела возразить, но горло действительно саднило.
— Хорошо, — сказала я.
— Ладно.
— Не издевайся.
Он выключил пульт.