Страница 61 из 93
— Они согласились помочь.
— Потому что им нужен фестиваль.
— Возможно.
— А если тебе станет плохо?
— Тогда станет.
— Вот так просто?
— Нет. Но это не значит, что я должна отказаться.
— Ты не понимаешь, чем рискуешь.
— Понимаю лучше тебя. Это моё тело.
— А собирать тебя после будет кто?
Фраза вырвалась.
Илья застыл.
Я тоже.
— Вот, — сказала я тихо. — Мы снова здесь.
— Я не имел в виду…
— Именно это. Ты считаешь, что имеешь право запретить, потому что потом тебе придётся меня спасать.
— Я просто не хочу снова видеть тебя на полу.
— Тогда не смотри.
Он отшатнулся, будто я ударила.
— Я не могу.
— Это твоя проблема.
— После всего, что было?
— После всего, что было, особенно.
Илья отвернулся.
Его пальцы легли на струны.
Первый аккорд прозвучал почти случайно.
Я узнала сразу.
Наша самая первая песня.
«Не отпускай фонари».
Ужасное название. Наивный текст о летнем городе, в котором люди обещают друг другу никогда не взрослеть. Мне было пятнадцать, Илье — шестнадцать. Мы записывали её на кухне у его родителей, потому что в комнате не работала розетка возле стола.
Он сыграл вступление.
Не смотрел на меня.
Просто повторил последовательность, которую я не слышала несколько лет.
Память оказалась быстрее злости.
Тёплая кухня. Старый чайник. Дешёвый микрофон, приклеенный скотчем к стойке. Мама Ильи стучит в дверь и просит играть тише. Мы сидим на полу, делим один наушник и уверены, что написали лучший трек в истории.
— Ты опять ускоряешь, — сказала я прежде, чем успела остановиться.
Илья поднял голову.
На лице появилась знакомая улыбка.
— А ты всё ещё входишь раньше.
— Потому что вступление затянуто.
— Ты сама его придумала.
— Мне было пятнадцать.
— И ты уже спорила.
Я села на край дивана.
Он продолжил играть.
На втором круге я тихо напела первую строку.
Голос прозвучал неуверенно.
Илья не остановился.
Мы дошли до припева.
Он подхватил вторую партию, как делал сотни раз. Наши голоса всё ещё знали, куда идти. Не нужно было объяснять вступления, выбирать тональность, спорить о паузах.
Пять лет привычки.
Пять лет музыки.
На последнем слове я остановилась.
Струны затихли не сразу.
— Помнишь первый концерт? — спросил Илья.
— В школе.
— У тебя микрофон не включился.
— Потому что ты выдернул провод.
— Его ногой зацепил Вадим.
— Ты до сих пор сваливаешь на Вадима?
— Он признался.
— Через три года?
— Правда не имеет срока.
Я рассмеялась.
Не хотела.
Но рассмеялась.
Илья тоже улыбнулся.
На секунду всё стало прежним.
Не клуб. Не письмо. Не запись. Просто мы со старой гитарой, которая звучала чуть хуже, чем помнилось.
— Мы можем вернуть это, — сказал он.
Я посмотрела на букву «Л» возле царапины.
— Не можем.
— Почему?
— Потому что теперь я знаю, что происходило за моей спиной.
— А если больше не будет?
— Я не смогу не проверять.
— Со временем сможешь.
— Ты уже решил.
Он устало выдохнул.
— Я пытаюсь не потерять тебя окончательно.
— Иногда уже поздно.
— Не поздно, пока мы оба сидим здесь.
Я почти поверила.
Не ему.
Возможности.
Представила маленький клуб, где мы снова выходим вдвоём. Моё имя в авторах. Илья объявляет песню правильно. Мы играем старые вещи, которые не нужно за десять дней собирать с незнакомыми музыкантами.
Без Евы.
Без комментариев о Дане.
Без страха, что временный состав разбежится после фестиваля.
Илья знает каждую мою песню. Знает, где я забываю слова, где мне нужен взгляд, где лучше уменьшить свет. Рядом с ним можно было не объяснять всё сначала.
Это не обязательно должно снова стать клеткой.
Можно договориться.
Установить правила.
Забрать пароль от почты. Не отдавать решения. Не разрешать отвечать за меня.
Может быть, люди действительно ошибаются.
Может быть, пять лет стоят второй попытки.
Илья увидел, что я сомневаюсь.
Не подошёл. Не торопил.
Только положил гитару рядом.
— Давай не решать сейчас, — сказал он. — Не возвращаться сразу. Просто поговорим завтра. Потом ещё раз. Ты отыграешь фестиваль, если всё-таки хочешь. Я не буду мешать.
— Ты только что назвал его безумием.
— Это не значит, что запрещаю.
— Уже прогресс.
— Лер.
— Что?
— Я правда готов всё исправить.
Я посмотрела на него.
На человека, который был моим домом столько лет, что я почти забыла, как выглядит жизнь за его стенами.
— Удали запись, — сказала я.
— Удалю.
— Сейчас.
Он замер.
— Сейчас?
— Да. Публикацию. Потом покажешь полную запись. Всю, без вырезанного куска.
— Зачем?
— Чтобы люди услышали, что я просила не отвечать до утра.
— Там не очень хорошо слышно.
— Но слышно?
— Да.
— Тогда выкладывай.
Илья достал телефон.
Экран вспыхнул. На заставке всё ещё стояла наша фотография.
Мы возле моря прошлым летом. Я щурюсь от солнца, Илья целует в висок. Снимок сделан за два месяца до сорванного концерта.
Он быстро свернул экран.
— Удалю публикацию, — сказал он. — Но полную запись выкладывать не буду.
— Почему?
— Там слишком личное.
Я рассмеялась.
— А девятнадцать секунд были недостаточно личными?
— Я уже сказал, что ошибся.
— Тогда исправь.
— Это даст людям ещё больше материала.
— Мне решать.
— Там ты говоришь не только о группе.
— О чём ещё?
Он молчал.
— Илья.
— О нас. О том, что устала. Что боишься, что я уйду.
— Выкладывай.
— Нет.
Простое слово.
Уверенное.
— Почему?
— Потому что это уничтожит тебя сильнее.
Я встала.
— Ты опять знаешь.
— Я слышал запись целиком.
— А я была там.
— Ты не помнишь половину.
— Тогда дай мне послушать.
Он сжал телефон.
— Сейчас не лучший момент.
— Невероятно.
— Лера, ты и так сомневаешься во всём. Если услышишь, в каком была состоянии…
— Что?
— Начнёшь винить себя.
— Решай сама, Лера не справится.
— Я не это говорю.
— Именно это.