Страница 27 из 93
— Понять, что именно он имел право приносить.
— Ничего.
— Если он написал половину музыки, это не «ничего».
Я резко встала.
— Знаешь что? Сам разбирайся. У тебя отлично получается.
— Сядь.
— Не говори мне, что делать.
— Тогда стой и слушай. Илья поступил как последний мудак. Он соврал тебе, нам и Еве. Он специально вырезал тебя из истории песни. Но если ты сейчас хочешь, чтобы я сказал, будто он бездарный вор, который не написал ни одной ноты, я не скажу.
— Я этого не требовала.
— Требовала глазами последние полчаса.
— Не выдумывай.
— Ты ждёшь, что я встану рядом, назову всё твоим и выброшу три месяца работы группы. Тогда ты почувствуешь, что я выбрал тебя.
— При чём здесь ты вообще?
Он усмехнулся.
— Вот и я думаю.
— Я пришла не за тем, чтобы ты меня выбирал.
— Тогда почему каждый раз злишься, когда я не становлюсь полностью на твою сторону?
— Потому что ты знаешь правду!
— Знать правду и соглашаться со всем, что ты хочешь, не одно и то же.
— Я хочу вернуть своё.
— Тогда сначала пойми, что именно твоё.
Мы смотрели друг на друга через стол.
Я ненавидела, когда он говорил разумные вещи таким тоном. Словно нарочно бросал правду в лицо, чтобы она причинила как можно больше боли.
Илья сделал бы иначе. Посадил рядом, взял за руку, нашёл мягкие слова. Он умел говорить так, что даже чужое решение казалось заботой.
Даня не пытался меня успокоить.
— Хорошо, — сказала я. — Разбираем.
Я снова села.
Он ничего не ответил, только подвинул ноутбук ближе.
Первым мы открыли голосовое сообщение, отправленное Илье в три семнадцать ночи. На записи я шептала, чтобы не разбудить маму.
— Кажется, придумала, — говорил мой сонный голос. — Только не смейся. Там должно быть что-то вроде…
Я напела мелодию припева без слов. Несколько нот получились нечистыми, последняя оборвалась, потому что мне не хватило воздуха.
Затем на записи я сама засмеялась.
— Вот. Завтра нормально спою.
Даня прослушал дважды.
— Это основа вокальной мелодии.
— Да.
— И припев уже почти целиком.
— Я же говорила.
— Я фиксирую, а не спорю.
Он открыл следующее сообщение. Ответ Ильи пришёл через десять минут. На фоне тихо звучала гитара.
— Начало хорошее, — говорил он. — Но в конце лучше поднять на тон. Иначе слишком ровно. Сейчас…
Он сыграл изменённую версию.
Мелодия была знакомой. Именно так припев звучал теперь.
— Концовка его, — сказал Даня.
— Да.
— Ты согласилась сразу?
— Нет.
Мы нашли ещё три сообщения. В первом я доказывала, что высокая нота слишком красивая и всё портит. Во втором Илья смеялся, что я единственная вокалистка, которая жалуется на красивую ноту. В третьем мы пели две версии по очереди.
В итоге оставили его.
— Значит, припев не полностью твой, — сказал Даня.
— Слова мои.
— Я про мелодию.
— Основа моя.
— Изменение его.
— Я не отрицаю.
— Но вчера говорила «мой припев».
— Потому что услышала свои слова голосом Евы.
— Тогда ты говорила не как автор, а как человек, которому больно.
— Это запрещено?
— Нет. Просто сейчас нам нужно отделить одно от другого.
Я скрестила руки на груди.
— Ты всегда такой невыносимый?
— Только когда не сплю больше суток.
— А обычно ещё хуже?
— Намного.
Я отвернулась, чтобы он не заметил улыбку.
Заметил.
— Вот. Уже лучше.
— Что?
— Ты перестала смотреть на меня как на соучастника преступления.
— Не обольщайся.
— Даже не начинал.
Мы перешли к тексту. Первая версия лежала в фотографии тетради. Там ещё не было названия. Только строчки, написанные синей ручкой, и клякса на полях.
Я помнила ту ночь.
После первого приступа Илья отвёз меня домой, но я не могла уснуть. Каждые несколько минут проверяла пульс и боялась, что сердце снова начнёт биться неправильно. В четыре утра написала первые строчки о городе, который продолжает жить, пока один человек забыл, как дышать.
Текст родился не как песня о любви.
Сначала это была злость на собственное тело.
Илья увидел тетрадь через день, взял гитару и сыграл те самые четыре ноты. После этого песня стала нашей.
— Первый куплет полностью твой, — сказал Даня.
— Да.
— Припев тоже.
— Да.
— Второй?
Я открыла следующую фотографию.
— Вот здесь Илья предложил две строчки.
На полях его почерком было написано:
Если голос сорвётся — останься со мной.
Ниже моя приписка:
Слишком сладко.
Илья зачеркнул и написал:
Если голос исчезнет — не дай мне молчать.
Я оставила эту строчку.
— Хорошая, — произнёс Даня.
— Знаю.
— Его?
— Да.
— Вторая?
— Мы вместе переделали конец.
— Значит, часть второго куплета общая.
— Да.
Он записывал что-то в блокнот.
— Ты серьёзно составляешь список?
— А как ещё?
— Можно просто слушать.
— Потом вы с Ильёй будете вспоминать по-разному.
— Я не собираюсь ничего вспоминать вместе с ним.
— Придётся.
— Почему?
— Потому что без его версии мы не поймём всё до конца.
— Я не хочу с ним разговаривать.
— Я тоже много чего не хочу.
— Например?
— Выпускать первый трек группы через скандал с украденным текстом.
— Бедный.
— Да, представь. Мне тоже неприятно.
Я хотела ответить, но остановилась.
Даня действительно выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, пальцы постоянно двигались — крутили ручку, стучали по столу, перебирали край листа. Для него «Без воздуха» тоже была не просто чужая песня. Он три месяца её переделывал, строил вокруг неё надежды группы, готовил концерт.
Это не делало его правым.
Но делало живым.
— Почему именно она? — спросила я.
— Что?
— У вас свои песни. Почему первым синглом выбрали «Без воздуха»?
Он посмотрел на ноутбук.
— Потому что остальные хуже.
— Очень тактично.
— Ты хотела честно.
— Хотела.
— Когда Илья принёс инструментал, там уже было что-то сильное. Но не хватало голоса. Мы пробовали нескольких девушек. Потом пришла Ева.
— И стала копировать меня.
— Не сразу. Сначала она пела совсем по-другому.
— Я слышала сегодня.