Страница 912 из 968
Глава 27
Вы, наверное, уже понимаете, что события начали выходить из-под контроля. Когда я наконец во всем призналась сестре Марии Терезе (не раньше чем закончились занятия, ясное дело, иначе она потом контролировала бы каждый мой шаг), она спросила, когда я поняла, что все зашло слишком далеко.
Это один из навыков, над которым мы с наставницей работали после моего ужасного поведения в прошлом году: осознанность, умение быть разумным человеком, который способен дружить с другими людьми, а также поступить в более или менее нормальный американский колледж или университет, умоляю тебя, БОЖЕ.
И я прекрасно справилась, не сомневаюсь, хотя две участницы моего проекта оказались в тюрьме, а я влипла по уши.
Только я не виновата! Сейчас расскажу кое-что про Сару Двадцать-Семь. Я знала, что это плохо. Знала, что зашла так далеко, что даже Дева Мария не в силах мне помочь.
На неделе, после того как я рассказала подругам о пропаже ожерелья и нашла окончательную цену его продажи (но не местонахождение средств), мне написала Сара Двадцать-Семь. Была пятница. Она просила о срочной встрече наедине.
Мы редко переписывались в личке. Да, я бестолковая и склонная к саморазрушению в некоторых моментах, но на самом деле прекрасно чувствую, когда люди меня недолюбливают, а Сара Двадцать-Семь никогда не была моей поклонницей. Руби подтвердила мои догадки, рассказав, что она отзывалась обо мне как о «странной девочке без друзей».
Именно из-за этого описания я затянула с тем, чтобы рассказать Руби о продаже ожерелья. Должно быть, больно слышать, что твоя няня украла фамильную драгоценность. Сколько потерь может выдержать Руби? Я ждала, пока все доказательства соберутся воедино, чтобы поделиться самыми разоблачительными находками. Так она не смогла бы отмахнуться от меня, решив, что я просто странная.
Сообщение гласило: «Встретимся в кафе “Даннс” у музея Милл-Сити?[173]» Я частенько туда ходила, потому что жила недалеко, а еще кофейня была в нескольких кварталах от места, где упала Сара Джонс.
«Это ты мне?» – переспросила я.
«Тебе, – ответила она. – Так что, выпьем кофе?»
«Наверное».
«Кофе, – следующим сообщением написала Сара. – Сейчас».
Всего два слова.
И хотя она мне не начальник, любопытство оказалось сильнее легкого беспокойства. Я сказала маме, что схожу немного разомнусь на улице. Рискованно, да, у нас в здании ведь есть спортзал, но я понадеялась, что на носу отчетный период – мама занята и ослабила бдительность. Она не так пристально следила за мной, особенно после того, как сестра Мария Тереза официально дала мне свободу.
В кофейне я даже не стала ничего заказывать, сразу подошла к столику у окна, где сидела Сара Двадцать-Семь. Свет играл на ее мелированных прядях. Или как это называется? Не важно. Она выглядела потрясающе, что было совершенно неудивительно, хотя невероятно бесило. Я-то выскочила из дома в спортивных штанах и беговой футболке.
Я села, и целую минуту она просто смотрела на меня. Сердце колотилось так же сильно, как когда меня вызывали в кабинет сестры. Ожидая, что Мария Тереза начнет перечислять мои грехи, я в уме прокручиваю свои потенциальные проступки. Тут-то я прекрасно знала, что натворила. Я приподняла брови и слегка пожала плечами. Она сама назначила встречу. Я имела право хранить молчание.
Сара не отводила взгляд, потягивая кофе.
Как раз когда я готова была сломаться, она заговорила:
– Думаю, ты знаешь, зачем мы здесь.
Классический прием сестры Марии Терезы. Со временем я усвоила, что лучше всегда прикидываться дурочкой. К примеру, сознаться в списывании домашней работы по химии у Эллы Артур.
– Спасибо, что пригласила, – сказала я.
Сара Двадцать-Семь рассмеялась, и, когда она откинула голову, я увидела блестки, которые та иногда наносила на скулы.
– Спасибо, что пригласила? Ты рада? – переспросила она. – Да хватит врать уже!
Я огляделась, чтобы понять, могут ли нас подслушать. Вокруг было пусто.
– Ты о чем?
– Ты прекрасно знаешь, зачем мы здесь.
– Почему ты на меня злишься? – Согласна, нелепо. Но она хотела от меня признаний в краже конверта, в том, что я видела снимки и вышла на след ожерелья в Коннектикуте. А я определенно не собиралась ни в чем сознаваться.
Между тем мой глупый вопрос вроде бы оказал на Сару Двадцать-Семь странное физическое воздействие. Она подавилась кофе, и, если разговор на повышенных тонах не привлек внимания, то кашель незамеченным не остался. Самый симпатичный работник подошел и спросил, все ли в порядке. Она промокнула слезящиеся глаза салфеткой и отмахнулась от него.
– Не в то горло, – объяснила я, хотя парень на меня даже не взглянул.
В конце концов Сара сделала еще один глоток и вновь стала собранной и холодной.
– Хочешь знать, почему я злюсь?
Я сгорала от нетерпения – так и подмывало еще что-нибудь сказать, но я держалась. Видите? Проект кое-чему меня научил. Такому терпению можно только позавидовать!
Она снова отхлебнула кофе. Нельзя обвинить меня в краже конверта, не сознавшись в собственных преступлениях.
– Маленькая дрянь, – наконец сказала Сара, и мои брови взметнулись к потолку. – Для тебя все это шутка, да? Типа, школьный проект? Но на кону реальные человеческие жизни!
Она не могла успокоиться. Слюна запузырилась на нижней губе и прилипла к тонкому слою помады.
– Чьи жизни на кону? – спросила я. – Например?
Я знала, что делаю. Сара Джонс, не входившая в нашу компанию, действительно умерла. Зато другая Сара Джонс, которая прекрасно знала погибшую, наживалась на ее смерти. Сначала у меня были небольшие подозрения, теперь я не сомневалась – Сара Двадцать-Семь, по меньшей мере, находилась рядом с мостом в ту ночь.
Повисла пауза, и я продолжила:
– Сара Джонс так и не ответила на мое приглашение в проект. Ее не было в нашей компании. Мы не виноваты в ее смерти. Так чьи жизни на кону?
Сара Двадцать-Семь положила обе руки на стол, и я впервые заметила крошечную татуировку на внутренней стороне среднего пальца левой руки. «Надежда», – гласила надпись.
– Что ты хочешь сказать? – Она перешла на злой шепот, который, честно говоря, не имел ничего общего с надеждой.
Голос у меня едва не срывался, однако молчать я не собиралась.