Яма

«У ТОЛСТУХИ»

Осенний свет скользил по узловатым айвовым деревьям. Дикий виноград стал сизым и поредел. Под стрехами низеньких хат блестели дрожащие сети паутин. Ветер срывал листву и развевал ее по площади. Дети играли в лапту. Тряпичный мяч разбрызгивал дорожную грязь. На рампе уже убрали на зиму лопаты, и праздные теперь мусорщики, подвыпив, щипали баб, подталкивая их к пустым грузовикам. Рядом жгли костры, и густой дым висел над ямой. Примулы увяли. Остались лишь колючие сухие стебли.

— Гляди, Параскив, собаки! — сказал Георге.

Псы наперегонки подымались по тропинке. Они были тощие и искусанные, шерсть торчала у них клочьями. Пробежали мимо.

— А солнце-то какое! — сказал Параскив. — Плохо в кутузке, Оборвыш!

Он поднял камень и бросил вслед собачьей своре. Георге почесал в затылке и стал насвистывать. Ему было тепло и хорошо.

Они брели медленно — ослабели в отсидке.

— Здорово шляться так, куда ноги идут…

Посмотрели на пыльные деревья и на небо, на летящих птиц.

— Раз мы прошли и через это, — сказал молодой, — могу и я считать себя заправским вором. Что скажешь?

— Что говорить? Ты уже не новичок. Прошел огонь, воду и медные трубы…

Так оно и было. Более года они не видели воли. Пытался Бозонча освободить их, подсылал Дидину домой к надзирателям, не вышло. Еще раз вызывали их в суд по обжалованию. Пытались сбежать, не удалось. Медленно тянулись дни. Параскив весь истомился, пока отсидел срок. Он стал угрюмее, возмужал, почерствел. Многое из того, что пережил в тюрьме, запомнил навсегда. И там были свои законы, своя иерархия.

В первый же день он, как новичок, попал в переделку. Главарем заключенных был верзила, стакнувшийся с охраной. Он казнил и миловал. Хочешь ли курева, жратвы или нужно тебе передать весточку на волю — все от него зависело. Только подмажь! Он брал взятки, делился с надзирателями. Если упрешься — тебе несдобровать! Георге не слышал о нем раньше. Звали его Немой, за убийство он сел навсегда. Однако жил как у Христа за пазухой, окружил себя подхалимами, которые прислуживали ему. Самодурствовал.

Увидев Параскива, грозно спросил:

— Как звать тебя, щенок?

— А ты кто такой? Чертов кум? — рассердился парень.

В длинной и темной камере было плохо видно, едва светила бледная лампочка. Заключенные обмерли. Вновь прибывший не знал их порядков. Георге потянул парня за рукав.

Верзила слез с нар и направился к ним. Наступила мертвая тишина. Никто не шевельнулся.

— Ты, птенчик, еще не бывал в пансионе. Не знаешь, что такое закон…

— Плевал я на твой закон!

— А ну, покажись…

Верзила подошел совсем близко. Схватил новичка за руку и рванул к себе. Теперь Параскив разглядел его. Косая сажень в плечах, морда темная, мешки под глазами. Жевал табак.

— Так как же тебя зовут?

— А тебя как? Может, ты стукач?

Верзила поднял кулак. Оборвыш окаменел. Быстрым движением молодой вор впился тонкими пальцами в бицепс противника, и рука того обмякла. Зеленые глаза парня метали искры. Окружающие смотрели с интересом.

— Так, малютка! — подзуживал кто-то.

Парень ослабил хватку, отвел от себя кулак Немого и сказал:

— Я твой кум, если хочешь знать!

И все. С той поры никто не задевал его и Георге. Другие выносили парашу, подметали. Они только смотрели. Старик сказал молодому:

— Теперь я тебя буду звать Хозяином…

Старые воры угощали их сигаретами и жратвой. Зажили они, как турецкие паши. По воскресеньям приходила цыганка, приносила им жареных цыплят и индюков. И новости сообщала. Она напала и на след Нику Шкуры, поддерживала и его передачами. Он легче отделался. Ему дали всего шесть месяцев.

Глядел на нее Параскив сквозь решетку, и его охватывало отчаяние.

— Выйти мне только отсюда, Дидина…

— И что будешь делать?

— Сама увидишь…

— Задаешься, хвастун!

— Ах ты, краля моя ненаглядная! Опрокинуть бы вверх дном этот ящик и вырвать тебя из рук Хозяина!

— Чего же ты ждешь? — дразнила она его.

Параскив так и ел ее взглядом, хохотунью белозубую.

— Не смейся, Дидина, ох, не смейся!

— А вот и буду!

И терлась упругой грудью о разделявшую их сетку. Параскив ей нравился. Молоденький-молоденький. Ее горячили его жадные, злые глаза. Бозонча старел. Утекало его время. Седина пробивалась на висках. И она поскорее уходила от парня, чтоб зря не расстраиваться.

И вот теперь, выйдя из тюрьмы, он искал ее. И сказал Георге:

— Поглядим еще, какие такие порядки у Хозяина. Что-то надоело мне отдавать ему львиную долю добычи и плясать под его дудку!

Старик испуганно посмотрел на него. Он догадывался, в чем дело. Этот парень — крепкий орешек. Свое возьмет. И не ошибся.

Параскив убежденно продолжал, глядя на глубокую, дикую яму:

— Захотелось мне, Оборвыш, самому заправлять всеми ворами, оседлать Гривицу и Филантропийскую окраину, поглядеть, что творится на Оборе и Мандравеле, отбить у хозяина Дидину, отдать ее и вам на забаву за то, что оставила Санду, подалась за тем, кто сильнее!

Старик молча смотрел на него. Красив был парень, осознавший свою силу, дерзкий, сверкающий глазами.

— Доберусь и до комиссаров, пройдусь по их шкуре, покажу им, как бить надо. А того, кто подкладывал мне угли, напою его же кровью, пока не захлебнется…

Переночевали они в яме и наутро, чуть свет, пошли к дому Дидины.

По дороге заглянули на базар. Там уж было полно народу. У греков лотки ломились от товаров. Далеко шел запах печеной тыквы и жареных семечек. Воры прибавили шагу. Ввалились прямо в лавку Яни.

— Почин дороже денег! — сказал Параскив.

Грек окаменел. Не шелохнулся. Георге весело потирал руки.

— Как поживаете? — вполголоса спросил торговец.

— Хорошо, а вы?

И перевернул лоток с плациндами.

Яни вытаращил глаза.

— Не пикни! Думал, отделался от нас?

— Как не стыдно… — корил его Георге вкрадчивым голосом. — Почему не уважал? При всем народе, когда у нас было дельце с комиссарами… Почему ты тогда смеялся, а?

Яни трепетал.

— Деньги! Выкладывай деньги, не то зарежу! — закричал Параскив.

— Почему я, братцы? Я что, богаче других?

— Цыц! Ни звука больше! Гони монету, без шума!

Выложил торговец денежки. Старик обшарил и его карманы. Нашел еще немного. И показал ему кончик ножа:

— Видишь? Если шепнешь словечко за спиной, каюк тебе!