Яма

Смеялся Параскив, смеялся Санду. Это была их забава. Весенний ветер во все стороны разметывал пламя костра. Со свалки шел тяжелый запах цветущей акации, приторный до тошноты. Подвинули ноги к огню.

— Прочистить бы Гривицу из конца в конец… — сказал Хозяин.

Он давно имел зуб на купцов.

— Потрясти бы, — добавил старик.

— Лишь бы Нику выпустили да вернулся бы Рябой из Филарета…

Их оставалось мало, поэтому надо было уповать на смелость.

На третью ночь нагрянула облава. Жандармы окружили яму. Искали дезертиров. К обрыву подкатили три грузовика. Солдаты притушили цигарки, затаили дыхание. Капитан разделил их на отряды и велел спускаться в яму. Они не знали местности. Мусор начал обваливаться. Хозяин навострил уши.

— Шухер! — прошипел он.

Солдаты были пока далеко. Жандармы еще не перешли пруд.

Георге плеснул из котелка на угли костра и прибил золу ступней. Санду спрятал треногу и тряпье в молодом бурьяне. И по заросшим травой тропкам они пробрались до самого устья.

Солдаты тем временем спустились на дно ямы. Озирались. Ни зги не видать. Воры зашли в холодную воду, поеживались. Камыш едва пробился, ноги скользили.

— Стойте тут, — сказал Бозонча, когда они выбрались на отмель.

Отдышались. Ни звука, ни ветерка.

До самого утра жандармы шарили по яме. Но до них не добрались. На заре воры услышали тарахтение моторов — машины поехали в сторону Куцариды.

— Пронесло! — облегченно вздохнул Санду.

Всю весну они протолкались на Гранте и на товарной станции. Георге, засунув руки в карманы, обычно шел впереди. За ним, стремительно сплевывая в стороны, следовал веснушчатый неотесанный Санду, весь оборванный, босой; потом полуголый, худой как щепка Параскив в исподней рубахе, время от времени подтягивающий штаны, подпоясанные веревкой, и, наконец, Хозяин, только что вырвавшийся из объятий Дидины, бледный как смерть, осунувшийся, лениво жующий табак. Они проходили по железнодорожным путям, мимо черных, налитых нефтью цистерн, перелезали через их липкие ступени и выходили на рынок, на площадь Реджия.

— Ну, что скажете, олухи, зайдем к пандосам

[11]

[Пандосы (арго) — греки.]

? — спрашивал Бозонча.

— Зайдем, — поддерживал его Георге, — поторгуемся…

Бедные греки! Глядя на них, плакать хотелось: загодя белугой ревели! Деревянные лавчонки, где они торговали бубликами, пряниками, халвой и семечками, были в самом конце рынка. Осенью их лотки были завалены печеной тыквой. По всей округе разносился ее сладковатый запах, привлекая сюда рабочих с табачной фабрики.

Воры с утра набивали себе карманы. Издали поглядывали на халву. Повязав передники, продавцы выставляли ее на столы.

Первым воров замечал грек Яни.

— Держитесь, ребята, идут бандиты! — кричал он остальным.

Громилы тащились вяло, с ленцой да еще позевывали. Санду потягивался, Георге хрустел пальцами. Параскив бодро посвистывал, шагая рядом с Хозяином.

Пандосы выскакивали из лавок, держа за спинами лопатки, которыми совали в печь бублики.

— Драться будем! — говорили торговцы. — На этот раз не выйдет!

Мазурики не смущались. Держа руки в карманах, ели глазами прилавки.

— Доброе утро, купчики, — начинал Бозонча.

Греки глухо бормотали что-то в ответ из-под усов.

— Поздоровайтесь с Хозяином! — сердился Георге.

— Оставь их, Оборвыш, — добродушно говорил Бозонча и снова поворачивался к купцам: — Как делишки?

Торговцы глядели в оба. Начинается! Параскив держался поближе к лавкам. За ним не очень-то следили, не знали его. Остальные, подбоченясь, лезли в ссору. Георге, видно, встал с левой ноги. Наступал на них, толкал в пузо.

— Не уважаете, значит. Не отвечаете на доброе приветствие? Придется вас огорчить!

Лавочники отступали поближе к дверям. Пользуясь моментом, Параскив и Санду запускали лапы в корзины. Семечки мигом исчезали в глубине их карманов.

Бозонча гневно молчал. А Георге просил:

— Ладно, не бей! — и оттаскивал его за рукав. Потом грозил грекам: — Так, говорите, не научились привечать Хозяина? Когда-нибудь он прирежет вас всех собственной ручкой…

И хватал связку бубликов на прощание. Уходили спокойно, провожаемые лишь руганью лавочников. Санду оборачивался напоследок:

— Но-но!

Осмелевшие торговцы размахивали широкими деревянными лопатами.

— Воры! Бандиты!.. — кричал Яни.

Со временем одолел их страх, стали сами выходить навстречу ворам с подарками — кто с куском тыквы, кто с халвой, лишь бы те оставили их в покое. И к полудню воры набивали себе животы.

Так, ни шатко, ни валко, то в мелких кражах, то в драках, то в карточной игре, коротали они денечки, но все держались в тени, опасаясь ищеек.

На пасху Хозяин потянул их на ярмарку в Мандравелу. Прихватил и Дидину-зазнобу, чтоб погуляла, повидала свет. Не спеша минули Куцариду. В садах цвели яблони и сливы. Густой пряный запах стоял над зеленым полем. К Тарапанам городские власти прокладывали новые дороги, и рабочие с трудом подымали тяжелые кувалды, дробя камень. На кучах песка спали пришедшие с ними женщины. Солнце припекало.

— Вот бы искупаться сейчас! — сказал Параскив.

— Ничего, скоро прибудем, — ответил Георге.

Проходя мимо побеленных заборов, полюбовница Бозончи нарвала охапку сирени. Мелкие, голубые, как небо того утра, цветы подрагивали на ветру. Санду сосал сорванную яблоневую веточку, и ее сок холодил рот. Он шел, зажмурившись, словно во сне.

— Здорово! — вздохнул и Хозяин.

На пустыре в густой траве суетились голубые мушки с с прозрачными крылышками. Кузнечики бросались в небо и, дурея, падали наземь. Над окраинами взвивались под облака, потрескивая рамками, оранжевые змеи с длинными хвостами.

Дошли часам к четырем. Ярмарка расположилась в уголке Мандравелы, оттуда доносились звуки тромбонов и скрипок.

Суета и толчея. Вихрь цветастых и расшитых юбок. Арделянки в сапожках приворожили Георге. Девки как на подбор, мимо не пройдешь. Георге сзади хватал их за косы, красотки испуганно вскрикивали, посылая его к такой-то матери. Параскив глядел на качели, вернее, под юбки девок, взлетающих ввысь.