Яма

В КАТАЛАЖКЕ

Хозяин делил добычу на две части. Половину брал себе.

— Это мне за то, что взвалил вас на свой горб, за то, что кормлю и пою вас, — говорил он.

Остаток они делили между собой, косо поглядывая на Хозяина, но не роптали.

Однажды на гулянке, когда музыканты играли для них, Параскив заказал себе вина. Рассердился Бозонча:

— Эй, ты, сопляк! Чего шебуршишься? Здесь я заказываю! Хочешь пить, хочешь жрать? Проси. Но платить — я плачу! Я хозяин!

И съездил его по губам тяжелой лапой, чтоб научить — в шайке только один вправе казнить и миловать, один, а не сотня. Остальные смеялись. А Параскиву откуда знать? Принес корчмарь еще бутыль вина, снова запели музыканты:

Лей, Ленуца, наливай!

Лей хмельное через край,

С нами до утра гуляй!

Пропадаем день за днем,

Запиваем жизнь вином!..

Вытер рот Параскив, но не забыл оплеухи. Мать, и та никогда не била его. Подумал про себя: «Погоди, кореш, я тебе покажу, только пусть мне пофартит!»

При следующей дележке он зашептал Георге:

— Что скажешь, Оборвыш?

— А что?

— Ему, значит, табак, а нам окурки? Так будет и на том свете.

А Хозяин, пес проклятый, сразу учуял. Встал с места, грузный, распаренный.

— Ты что, новичок, с жиру бесишься?

Сказал и сел, насупившись. Оака и другие испуганно таращились. Знали хозяйский норов. Чуть что — пырнет ножом. Пробрало и Параскива. Видать, Бозончу в лоб не возьмешь, не выйдет. Надо сперва привлечь на свою сторону всех остальных: Нику Шкуру, Санду и Георге. Ну, со стариком-то будет проще. У Санду же свои счеты с Хозяином, он не пойдет на попятный…

Но время шло, и шайка редела. Сперва ищейки накрыли Нику Шкуру. Он и Санду вышли промышлять на Гривицу. Улица была залита грязным месивом, в котором увязали подводы и кони. На краю тротуаров смерзлись остатки последнего черного снега. Деревья с набухшими почками, казалось, окостенели. Запоздалый мороз держался в городе. Рваное темное небо висело над лавками торговцев. Холодный ветер гремел жестяными вывесками.

Поеживаясь, воры выискивали «клиента». Впереди шел долговязый Нику и, как обычно, заглядывал в витрины и косил по сторонам. И угораздило же его влипнуть с тем «гусем»!

Нику легонько толкнул его прямо в объятия Санду, который запустил руку к нему в карман. Бог весть, в чем он оплошал, только «клиенту» стало щекотно, и он заорал: «Воры!» Не успели они и повернуться, как полицейские наложили лапы на Нику Шкуру.

Санду Счастливчик увязался за ними в толпе, прикидываясь, что не знает Нику. А потерпевший молотил того кулаками по лицу. И остановились они у самой префектуры. Прощай, свобода! Санду постоял у ворот, поглядел вслед напарнику. Знал он, что такое префектура…

Если б Нику повели в какой-нибудь участок, можно было бы что-нибудь предпринять: подкупить полицейских или охранников. Те могли сделать вид, что акт затерялся или еще что, а там кто хватится?

У Санду был по этой части опыт. Сначала тебя фотографируют, потом берут отпечатки пальцев, стригут — и под замок. Теперь, как ни крути, Нику получит срок. И Санду кинулся к Бозонче доложить.

Тот играл в карты с Георге и Параскивом.

Хозяин сразу понял — дело дрянь.

— Что случилось? — вскинулся он.

— Накрыли Нику Шкуру…

Бозонча бросил карты.

— Где?

— На Гривице, у моста Бассараба. Мы работали, и клиент учуял.

Наступило молчание. Хозяин сказал:

— Все ясно, нечего лясы точить! Останется только Дидина. Мы уходим в яму. Собирайте барахло.

В два счета смылись. По дороге Бозонча повторял:

— Лишь бы не раскололся…

И думал о том, что сперва схватят цыганку, будут бить, чтоб сказала, где они скрываются, как уж не раз били. Но она ученая, черт в юбке, она не продаст… Зашли в трактир. Четыре литра сивухи влили в себя. Вот тогда и узнал Параскив: кто проболтается и выдаст своих, тому не миновать ножа — Хозяин из-под земли достанет.

Георге рассказывал молодому вору:

— Хватают тебя тепленького, прямо из постельки, коли ты не учуял ищеек. В самый сон накрывают. Волокут куда надо. Сперва бьют по морде. Молчишь — вызывают легавого. Отводят тебя в подвал, и сидишь там трое суток не евши, не пивши. Снова приводят. Надумал? Нет. Отлично! Раздевают тебя донага и мокрым канатом лупцуют, пока спина не почернеет. Отливают водой и опять спрашивают: «Скажешь?» Ты начинаешь путать. Опять бьют. Дух из тебя вон! Будь ты хоть семижильным, все равно что-нибудь ляпнешь. Это им в самый раз, хватают других, и так — словечко от одного, словечко от другого — полная картина получается. Такое у них ремесло. Когда меня поймали в последний раз, я ни слова не сказал. Мычал — дурак дураком, что с меня взять?..

Услышал это Санду, скривился, сплюнул.

— Опять болтаешь, чертова холера! Ты не слушай его, Параскив, он хвастается! Как лизнет водки, так и пошел брехать. Того гляди, сейчас расскажет, как он потрошил Национальный банк!..

Георге и ухом не повел. Раз у него язык чешется, не остановишь.

— Как попадаешь туда, божишься, что завяжешь навсегда, лишь бы дожить до воли. А раскроются для тебя тюремные ворота, увидишь солнышко, и сразу другое настроение. И опять принимаешься за старое!

Хозяин молчал, насупленный, мрачный. Он чувствовал себя старым, уставшим. Долго ли еще ему будет везти? Ведь годы сказываются; он раздобрел, обмяк, и если теперь попадется, то навряд ли выскочит! В молодости легче бежать из каталажки: ловкость спасает и кровь горячая…

Что за весна! Лопались почки акаций, и яма вся зазеленела, буйно полезли сорняки. Ветки кустарника вымахали стрелами. Ветер застревал в них, как в струнах арфы. Выпадали тихие ночи с белыми мелкими звездами. У пруда вновь запылали костры. Их пламя лизало молодую траву.

Воры сходились сюда к закату, спускались в овраги и ночевали под обрывистыми берегами. Георге пел:

Мячик мой, не мячик — шик,

От тебя остался пшик.

Санду Счастливчик принес мешок с едой, а Параскив — тряпье для подстилки.

— Благодать! — сказал Санду, усаживаясь. Он глубоко вдохнул свежий воздух и достал окурок.

Бозонча бросил шапку оземь. Ему охота было пошутить. Прошла неделя, а его полюбовницу не взяли. Это значило, что Нику Шкура держал язык за зубами… Позвал Георге:

— Эй, Оборвыш!

— Да?

— Бояре мы или нет?

— Бояре.

— Есть у нас все, что душе угодно?

— Есть.

— Мы у босяцкого бога за пазухой?

— За пазухой!