Яма

Бозонча сперва повел их в корчму, где заказал жареных цыплят и вина. Усладили утробу — время порезвиться. Отправились на карусель. Играл духовой оркестр, и шесть босяков толкали деревянные спицы огромного колеса. Дидина верещала от удовольствия, когда ее заносило вместе с Хозяином над головами стоящих внизу. Под ними пестрая толпа жалась к столам, где разыгрывалась лотерея. Цыганка чувствовала, как кружится земля вместе с ней, как набегает ветер, заголяя ее ноги. В колесе летящих, дергающихся сидений она видела ядовито-зеленые глаза Параскива, которые не отрывались от нее. Парень так перегнулся через короткую цепь сиденья, что казалось, вот-вот вывалится. Колесо крутилось все быстрее и быстрее. В ушах гудело, как в пруду, когда нырнешь глубоко. Она слышала прерывистое дыхание Бозончи, вцепившегося руками в борта сиденья. Параскив, бешено крутясь, пронесся мимо Хозяина. Железное крепление напряглось и заскрипело.

— Страшно? — крикнул он.

— Нет! — ответила цыганка, улыбаясь во весь рот.

Небо уже горело закатом, надвигались тяжелые тучи. Какие-то черные птицы парили в вышине. Дидина больше ничего не слышала, только судорожно сжимала подлокотник, и ей казалось, что она летит вниз головой…

Когда они слезли с карусели, она была бледна и вся дрожала. Не сказала ни слова. Шла, пошатываясь, опершись на руку Бозончи. А перед глазами все еще маячил острый, зеленый взгляд Параскива.

Санду смеялся над Георге. Тот не хотел кататься.

— Боишься, Оборвыш, а? Ты умрешь в своей постели! — И он плюнул ему под ноги.

Георге отбрыкивался, твердя, что у него кружится голова, когда он садится на эту чертовщину. Кроме того, пока они забавлялись, он успел добыть кое-что на карманные расходы.

Рядом, под навесом, бухали ружья, гремели жестянки. На прилавке за барьером стояло несколько пирамид из консервных банок. Чтоб получить кружку пива, нужно было сбить их с трех попаданий, и Санду попытал счастья. Он положил на стол монетку в два лея, взял три тряпичных мяча, которые сперва взвесил на руке. Но кидал неловко и трижды промазал. Премия досталась Параскиву, который сбил банки с первого же удара. У него был верный глаз — он опустошил прилавок. А Бозонче нравился силомер. Он пробился сквозь толпу и подошел вплотную к аппарату. За одну монетку можно выиграть двадцать. Хозяин потребовал молоток и, смеясь, сказал служителю:

— Сломаю я твою штуковину!

Засучил рукава и гордо посмотрел на Дидину. Апрельский ветер раздувал его густые волосы, и на угрюмом лице появилась довольная улыбка. Молоток был тяжелый, о длинной ручкой. Бозонча измерил глазами высоту, на которую должна подскочить планка, чтобы хлопнуть по пистону, резко взмахнул молотком и ударил по железной наковальне силомера.

Раздался громкий треск, и вверху вспыхнул маленький огонек. Владелец силомера протянул ему выигрыш и взял молоток из рук. Затем установил новый пистон.

— Готово, кто хочет попробовать? Испытать силу!

— Я, — сказал Бозонча.

— Ты уже бил.

— А что, больше нельзя?

— Тебе я не дам.

Вор вскинулся:

— Как так не дашь? Это что за штучки?

— Все. Ты получил свое и ступай с богом…

Бозонча не поверил своим ушам. Видно, здесь его не знали.

— Интересно… — проворчал он.

А тот не уступал, оттирая Хозяина. Вокруг собрались зеваки. Дидина попросила:

— Не связывайся.

Едва успокоила его. Он протянул молоток Параскиву:

— Попробуй!

Параскив взял в руки молоток. Он был тяжелый. С трудом поднял его над головой. Ударил изо всей силы, но пистон вверху не выстрелил. Цыганка засмеялась тоненьким звонким смехом. Кровь бросилась ему в лицо. Он видел, как сверкнули ее ровные белые зубы, как она сощурилась, потешаясь над его неудачей. Не будь Бозончи, он истоптал бы ее ногами, научил бы уму-разуму. И мысленно Параскив поклялся вздуть ее где-нибудь на узкой дорожке.

Бозонча надел пиджак и съязвил:

— Видать, так ты и с бабами!

Перед уходом Санду Счастливчик обчистил одного шулера, который, тасуя три карты, зазывал зевак:

Два туза, один король,

Угадать его изволь,

За него возьмешь сторицей,

Коли счастье не скупится.

Ставьте, господа!

Из одного кирпича не построишь дом,

Один цветок не делает весны,

Если ты боишься реки,

Рыбкой не полакомишься,

Рискни и угадай,

Как господин лейтенант…

Но Санду знал фокус, он сделал ставку и дважды забрал у шулера денежки, пока тот смекнул, что наскочил на знатока. Вор сказал ему:

— Поучись еще, щенок!

Кругом смеялись, Санду отошел довольный. Хватит, появились полицейские. У Дудештской заставы воры разбрелись в разные стороны. Хозяин ушел с зазнобой в ее гнездо в Трей Койнач, а Санду повел старика и Параскива в свое убежище.

Хорошо гулять весенним вечером! Весь Бухарест пропах мититеями, а на Тарапанах слышна была музыка. Вдоль улиц весело поблескивали фонари.

Только Параскив был не в себе. В мыслях у него застряла Дидина. А в это время она любилась с Бозончей.

— Что с тобой, голубок? — спросил старик.

— Ничего. Просто скучно.

— Брось, знаю я, откуда пошла эта скука…

Санду усмехнулся в усы. Сказал как бы между прочим:

— Видать, надоела тебе хорошая жизнь…

Подходило к концу жаркое, знойное лето. Изредка выпадали дожди. Воры сидели в Бэнясе на берегу, поджидая товарняки, которые обшаривали по ночам.

Однажды в субботу полицейские схватили и Георге и Параскива. Те вышли на Гривицу, чтоб вынюхать что-нибудь. Уже пожелтели акации на Торговой улице. Парило, как бывает в конце июля.

— Скоро осень, — вздохнул старик, — а мы все голоштанные ходим…

— Одряхлел ты, Оборвыш! — равнодушно сказал Параскив.

Что знал молодой вор о его жизни? Тридцать лет воровать — и остаться ни с чем, словно прокляты были те деньги, что прошли через его руки. Пора бы своим углом обзавестись, думал старик. Палаты он мог бы иметь, если б копил, а не транжирил на баб.

Они миновали вокзал и нырнули в толпу. На Гривице полно было купцов и крестьян. Торговцы выносили товар, раскладывали его на стульях и вопили:

— Кому крепдешин, мадаполам, саржу?

— Обуй разок! Примерь!

— Глянь-ка, братец, что за костюм! Экстра-люкс!

Продавцы тянули мужиков за руки, втаскивали в лавки и выманивали у них денежки.