Яма

Здесь рушились семьи, завязывались романы, вспыхивали ссоры. Однажды дочь портного плеснула в лицо чьей-то жене серной кислотой, в другой раз сапожник топтал ногами свою супругу за то, что она танцевала с другим… Чего только не случалось… Кто вел всему счет?

Гости ели, пили и веселились. Эта весенняя ночь всегда проходила бурно, и о ней долго потом судачили.

По дороге Бозонча вспомнил молодость, гулянки, на которых бывал…

Где те праздники в Джибе или в Бригадире, которые устраивали цыгане: на них нельзя было протолкнуться, столько бывало народу. И все во фраках и в накрахмаленных манишках. Где офицерские балы в Военном собрании? А бал цветочниц? Сколько лет прошло, пролетело…

Как-то в такую ночь он украл чужую жену, отвез ее в Тей, на укромную квартиру. Что за женщина была! Стала она его зазнобой; все награбленное приносил ей…

На одном из балов он затеял поножовщину с ворами из-за девчонки лет пятнадцати, хотел полакомиться…

— Приехали, — сказал кто-то.

Коляска остановилась у входа, и первым вышел Хозяин с Дидиной.

Дежурные пропустили их. Бозонча уплатил за все билеты. Ворам ударил в глаза яркий свет, и они на мгновение зажмурились. Сверху из зала неслись звуки скрипок. Нежная музыка и шум многоголосой толпы, говор и смех, сливаясь, обрушивались на входивших. Воры поднялись по ступенькам широкой лестницы. Хозяин с полюбовницей, потом остальные, все с самым независимым видом. Они ничем не отличались от окружающих, да и кто бы стал присматриваться к ним в такой сутолоке?

Зал был украшен разноцветными бумажными гирляндами, среди которых мелькали желтые и красные фонарики. По углам свет был притушен. Лишь посредине сотнями огней горела огромная люстра с причудливым медным каркасом. Справа от входа буфет — позолоченная стойка, за которой суетились проворные официанты. Вдоль стен за столами сидели гости. Музыканты играли на возвышавшейся в глубине зала эстраде, задрапированной разноцветным полотном, и молодежь танцевала, весело притоптывая и старательно кружась. В открытые окна из душного зала валил густой пар.

Дидина сразу преобразилась. Звон бокалов, музыка словно разбудили ее. Параскив увидел, как у нее затрепетали ноздри от возбуждения, и понял, что ей по душе такая жизнь. Силой и деньгами — вот чем удерживал ее Бозонча.

Многие из сидящих за столиками обернулись, увидев входящую цыганку. Она была прекрасна, выступала павой, улыбалась Хозяину, сверкала ровными белыми зубами. Гордо несла головку и время от времени проводила кончиком языка по пухлым губам. Умела она откалывать такие коленца, что мужчины теряли головы. Некоторые опустили вилки и замерли, разинув рты. Вот это женщина! Жены толкали их локтями.

Хозяин обвел взглядом зал, присматриваясь к посетителям. Одних он знал, обкрадывал когда-то их лавки, других видел впервые и мысленно оценивал.

Воры уселись за столики. Бозонча заказал вино и закуску. У Георге потекли слюнки при виде яств в буфете. Одной рыбы не перечесть — самой разной, нарезанной и разложенной по длинным блюдам, со всякого рода соусами и пряностями.

Гости ели и пили много, в свое удовольствие, и к полуночи, обхватив жен за талии, пустились в пляс, веселые и беззаботные. Иные мужья, заглядевшись на какую-нибудь красотку, бросали жен и выходили на балкон, висевший над полотном железной дороги, чтоб облапить ее и посулить златые горы. Но жены все подмечали. И тогда начинался скандал.

Скорняки, как безумные, вертелись вокруг шлюх, которых привели с собой сутенеры. Деньгами швыряли не считая. Это был их день, они гуляли…

Но такой, как Дидина, они не видывали!

Цыганка искоса на всех поглядывала, выискивала. Напрасно глазели на нее мужчины, вытягивая шеи. Она нацелилась на Петрику Кырку, председателя артели, сидевшего в уголке с приятелями и их женами.

Серьезный человек. Ел и пил в меру. Он должен был получить деньги — выручку от лотереи и буфета, произнести речь и, как это делалось каждый год, объявить всем, на что пойдут собранные средства. У него была жена и двое сыновей-гимназистов, и он никогда не терял головы.

Бозонча тоже его приметил и сказал Дидине:

— Вон тот, позаботься о нем…

Воры смущенно жевали. Санду толкал под столом старика:

— Как ты ешь, Георге, противно смотреть, будто ты не на людях, а в нашей яме. Держи вилку как все, слышишь?

Георге судорожно глотал, давился, в глазах у него темнело. Хоть выплюнь… Где те балы, на которых бывал он когда-то каждую субботу? Там гуляли своей компанией, с ворами и девками Куцариды, с приказчиками и шлюхами. И никто не обращал внимания, как он совал хлеб в рот. Помещение освещалось керосиновыми лампами, и можно было плясать до утра, сколько и как хочешь. Официантки не обижались, если их вытаскивали во двор и лапали. Ушло его время! Верховодили теперь другие воры, почище, половчей.

Георге взглянул на Нику Шкуру. Тому тоже кусок не лез в горло. Он прилип к стулу, как гвоздем приколоченный. Старику хотелось потянуть его за руку и сказать: «Пошли, братец, нам тут не место! Нагрянет полиция — удирать некуда». Прежде на балы ходили, не боясь легавых. Поглядывали на входные двери, где стояли свои дежурные, которые смотрели сквозь пальцы, если случалась заварушка. Тогда врывались в зал гурьбой, расталкивая народ, гуляли, покрикивая на музыкантов, чтоб те играли блатные песни, платили за все. Любую бабу можно было ухватить за бока и вертеть до упаду. Там бывали дородные трансильванки с могучим бюстом, коротко подстриженные толстогубые блондинки — пышки, да и только! Он целовал их в пушок за ушком и тащил во двор. Визжали венгерки от удовольствия. Выбирай на любой вкус! Под утро женщин валили на кучи песка где-нибудь на стройке и задирали им юбки. Только в воскресенье утром отпускали, окоченевших, но ублаженных. Случалась и поножовщина, это само собой.

А здесь! Посмотришь направо, налево — все законные жены. Попались ему на глаза и несколько знакомых шлюх, но они были на работе, и их не полагалось отвлекать, за ними присматривали сутенеры. Да и Хозяин велел сидеть тихо.

И все же Георге напился. Уж держать-то стакан в руке он умел, никто не придерется. Ему понравилось вино, оно горячило сердце, и он подзуживал Параскива:

— Пей, парень, чего киснешь?

— Да не кисну я вовсе.

— Ты же весь зеленый… Зачем врешь?