Яма

СМЕРТЬ МАРИНА

Вечером к Марину заявился кум, и они порядком надрались… Спал Марин плохо, ночью раза два вставал, чтобы попить воды, во рту пересохло. Проснулся рано. Заснеженная Куцарида словно вымерла. Только где-то внизу дышала яма. На бойне, где он забивал скот, работа начиналась в пять утра. Голова у него была тяжелая, тянуло лечь. В доме было не топлено, лампы он не нашел, поэтому умываться не стал и, ворча, вышел на улицу. Ходу до бойни около часу. Небо темное, луна из-за облаков едва проглядывает.

Вдруг в его затуманенном мозгу возникло видение. Марину почудилось, что стало светло как днем и там, где были сугробы, пышно расцвели яблони, подул теплый ветер и в белоснежном одеянии, окруженный сирыми и убогими, появился Иисус Христос. Марин понял — наступило второе пришествие. И что ни пожелай, все исполнится.

— Ну, а тебе чего бы хотелось, Марин? — спросил сын господен.

— Чего хотеть мне, горемыке?

— А ты все-таки подумай!

Марин вспомнил, скольких животных он забил и как дрожал воздух от мычания волов… Сам он никогда в рот не брал ни мяса, ни птицы, а был весь в крови. Кровь заливала его одежду и душу. У себя на окраине он не зарезал бы и курицы. Бабы над ним смеялись: «Ох, Марин, Марин, ну и выдумщик же ты! Боишься впасть в грех из-за курочки, а на бойне кромсаешь быков!» — «Да, но там же я на работе!» — отвечал он. «Служба службой, а ты ведь адвентист, нас не проведешь!»

Но Марин не был адвентистом. Просто сердце у него было как распахнутое в мир окно. Он любил помечтать, любил цветы и птиц, а в его комнатушке жило несколько чечеток и старых воробьев…

Иисус Христос внимательно смотрел на него.

— Скажи же мне, чего ты хотел бы, Марин?

— Сделай, господи, так, чтобы в ладу жили люди и звери и чтоб не лилась больше кровь. Я вот мяса не ем и не тужу.

Христос исчез, и Марину привиделось, что его окружили телята и теплыми мордами, от которых идет запах парного молока, тычутся ему в руки. Черные добрые глаза глядят на него, и он понимает их немой язык, гладит телят по холкам.

Как ему было хорошо!

В конце улицы Марин очнулся. Видение пропало, и только ветер громыхал вывесками купеческих лавок, железо скрежетало и лязгало. Он сплюнул и ускорил шаг.

— Тьфу ты, черт, до чего водка доводит!

У берега Дымбовицы в нос ударил запах крови, доносившийся с бойни. На каменном мосту в густом тумане сгрудились, мыча от страха, могучие быки; вспотевшие погонщики понукали их, громко щелкая кнутами. Кругом стоял рев скота, топот копыт.

В этом шуме брань погонщиков была едва слышна. Быки, протискиваясь, бились о железные ворота, сторожа не успевали их считать.

В высоких окнах бойни, забранных грязными деревянными решетками, окованными железом, сквозь пыльные стекла светились мощные электрические лампы. Марин вошел в просторное помещение с рельсами, покрытыми коричнево-фиолетовым липким слоем навоза и крови. Вонь стояла невыносимая. Скрипя, катились длинные вагонетки, доверху груженные тушами. Их толкали бородатые люди в кожаных передниках, с острыми ножами за поясом.

— Здорово, ребята! — хмуро бросил Марин.

— Здорово!

Марин молча переоделся, глядя, как быстро движутся стальные крюки с висящими на них тушами.

Приступила к работе первая бригада.

Сквозь ворота в каменной ограде погонщики проталкивали скот. Быки метались, чуя запах горячей крови. Чаще хлопали бичи. Рабочие тащили животных за веревки, орали и ругались. Потом железные створки захлопывались.

Бойцы скота в рваных майках с усилием натягивали тросы, сдвигая крюки с освежеванными тушами. На пол капала кровь. В следующем отсеке их проворно снимали и разделывали.

— Как ты, Марин? — спросил его напарник.

— Так себе, дружище, раскис малость…

— Что-нибудь случилось?

— Выпил вчера с кумом и стал прямо как тряпка.

Было видно, что Марин не в себе и на сердце у него скребет.

— Сам не пойму, что со мной такое… Погулять бы в красивом саду, передохнуть чуток, надоела мне эта кровища…

Напарник смотрел, как ловко Марин скручивал цигарку.

— Двадцать лет на этой работе, осточертело кормить мясом господ.

— Устал ты!

— Не в этом дело. Что-то тут другое. Мне сегодня было видение. Будто Христос спустился с неба. Ходил босой по Куцариде…

— Ну и что?

— А то, что слышишь. Шел впереди толпы босяков, заметил меня и спросил: «Чего бы тебе хотелось, Марин?» — «Чего мне хотеть, господи? Чтоб все было хорошо!»

— Сказал он тебе, что для этого надо делать?

— Не помню.

Парень весело ухмыльнулся.

— Эге, Марин, да ты никак и сейчас под мухой. Пойди проспись!

— Какой тут сон? А работать кто за меня будет? — И он зло сплюнул. — Человек не для того родился, чтобы только мучиться и каяться, нужна ему и радость.

— Мы так живем потому, что лоботряс Адам позарился на древо господне.

— Оставь ты господа в покое! Нам-то что делать? Желудок требует своего и знать ничего не знает. А мне охота погулять на воле, надоело мне все.

Он встал, надел передник и пошел в отсек, где трудилась его бригада.

Снаружи сквозь давно не мытые стекла едва пробивался тусклый свет. Рабочие разошлись по бетонным стойлам, разгороженным в рост человека. Здесь забивали скот. В старых стенах стойко держался удушливый запах крови, навоза, человеческого пота. Стоял неимоверный грохот подъемников, убирающих туши, скрип блоков транспортера, лязг железа, грубая брань рабочих, хрюканье свиней. Долговязый малый с отвислой челюстью проталкивал их по двадцать штук в решетчатую дверь. Трое других рабочих встречали это стадо в специальном помещении и били животных деревянными молотками по голове, ожесточаясь по мере того, как нарастал предсмертный свинячий визг.

Сердце Марина сжалось. Он видел, как бойцы скота кромсают мясо, рубят кости, как несколько грузчиков таскают разделанные туши во двор. В бетонном отсеке оставили только внутренности. Другая бригада принялась сортировать почки и маленькие красные сердца. Длинные ленты кишок, как кружева, повисали на бетонных стенках.

— Ты готов, Марин?

— Готов!

Рабочие первой бригады, те, что забивали свиней, развели в сторонке маленький костер и жарили свежие уши и хвосты.

Раздался пронзительный свисток, все вскочили, вытирая жирные губы, пряча за пояс длинные острые ножи.

Ушли и эти. Уступили место третьей бригаде.