Яма

— Да, батюшка. Соблюдала все строгие посты: рождественский, великий, святых апостолов, успенский, по средам и пятницам, в канун крещения, усекновения главы Иоанна Крестителя…

— А в день вознесения господня?

— Конечно. Крошки в рот не взяла.

— Так.

— И не строгие соблюдаю: благовещения, петровский…

— А хартии?

— И хартии, на святого Сильвестра, на святого Алипия, на святых Анисию и Федору…

— Рыбное ешь?

— Редко, ваше преподобие…

— Ешь почаще, рыбная пища чистая и угодная богу. Потому ее так много. Приходи на благовещение и преображение, отпущу тебе грехи.

— Приду, батюшка…

Батюшка снова читал по книге и снова спрашивал:

— Обычаи не забываешь?

— Что вы, батюшка! Справляю все праздники: масленицу, святую троицу, вознесение, введение во храм пресвятой богородицы, день святого Николая, святого Димитрия, не говоря уж о рождестве и пасхе…

— В воскресенье работаешь, шьешь?

— Даже щепочки с земли не подымаю.

— Черта поминаешь?

— Ох, бывает!

— Чтоб больше не поминала? Отбивай по двадцать поклонов каждую среду и пятницу…

— Слушаюсь, батюшка.

Священник переводил дыхание.

— А имя господа всуе поминаешь?

— Да как это можно? У меня пять икон: одна про потоп, одна без серебряного оклада — святых Димитрия, Кира и Иоанна, одна с раем и адом, одна со святым Ильей и одна с поверженным Вельзевулом, господи, спаси и помилуй!

— Не произноси имени нечистого перед алтарем.

— Не буду.

— Сделаешь еще тридцать поклонов.

— Сделаю, батюшка.

У нее уже заныли колени, и она попыталась изменить позу. Священник накрыл ей голову шелковой, шитой золотом епитрахилью и стал читать из Евангелия.

Маргиола замерла, затаила дыхание, ничего не видя в темноте. Из-под двери тянуло холодом, и она зябла.

Батюшка склонился над ней:

— Скажи мне…

— Все скажу, батюшка.

— Блюдешь себя в чистоте?

— Блюду.

— Моешь ли тело?

— Мою.

— Так для здоровья и делай, господу богу угодна чистота и покорность. Знахарством занимаешься?

Окаменела старуха.

— Как сказать? Плавлю иногда олово для какой-нибудь дуры, заговариваю с уголька, отвожу зло на собак, лечу прострелы…

— На картах гадаешь?

— Гадаю.

— Чтоб не гадала больше и слушала только глас божий. За гадание отобьешь еще двадцать поклонов!

— Отобью, батюшка.

— Сейчас прочту тебе отпущение.

И снова молился, чтоб господь простил ей грехи.

Со страхом слушала бабка Маргиола о наказаниях, уготованных грешникам на том свете, и слезы так и лились у нее из глаз.

Батюшка продолжал выспрашивать:

— Порчи ни на кого не насылала?

— Нет, батюшка.

— И не насылай, прогневишь господа.

— Не буду, батюшка.

— Ртуть не катала?

— Нет, батюшка, нет.

— И не катай, большой это грех.

— Прости меня, господи!

— Чревоугодничаешь?

— Бывает, батюшка.

— Не смей больше! Блюди себя в чистоте, не поддавайся лукавому и молись на ночь. Подаешь неимущим?

— В поминальную субботу раздаю милостыню за упокой души моего мужа.

— Так. Одежду его раздарила?

— Раздала нищим, батюшка.

— Поминки справляла?

— Справляла.

— Хорошо. Ступай!

Бабка Маргиола подымалась, потирала коленки, целовала попу десницу, крестилась и пятилась к двери.

Под звон колоколов старухи выходили из церкви, торжественно спускаясь по ступеням. Души их были чисты, как белая бумага. Взволнованные и просветленные, глядели они на ясное весеннее небо. Глубоко вдыхали свежий воздух и чихали.

— Видишь, простудилась, — говорила бабка Тинка.

— Сквозит в церкви, — добавляла бабка Кирица.

— О чем это вы? — спрашивала глуховатая Ликсандра.

— Сквозит в церкви.

— Ага, сквозит…

— А жену Цулука видели? — ядовито спрашивала Аглая.

— Видели.

— Вся извертелась.

— Как та змея…

— Совесть нечиста…

— Разоделась, что попугай, и зыркает по сторонам.

— Заткнитесь, старые балаболки, что вас разобрало? Так говорить — сатану тешить. Тьфу, опять помянула нечистого!

— А сама только что исповедовалась!..

— Что вы говорите?

— Что там говорить? Снова помянули нечистого.

— Почему сатану тешить? Ведь это Цулукиха такая, а не я.

— Потому тешить. Нельзя его имя поминать.

— А дурак муж считает ее святой! Э-хе-хе, в мое время разве такие были мужья, не дай бог, если какой заподозрит свою жену! Мой хватал меня за косы и крутил, и вертел, ни дна ему, ни покрышки!

— Ну а ты, Маргиола?

— Что она говорит? Что говорит?

— Говорит, черт бы побрал этих потаскух, чего им только неймется? Ох, опять черта помянула!

— Чего им неймется, вы не знаете, чего?

— А жена портного, что, лучше? Ну и лупит он ее, господи прости, чтоб ему повылазило. Бьет и тогда, когда у нее и в мыслях ничего нет.

— Замолчи, Тинка, замолчи, не черни людей. Сама знаешь, злая ты на язык!

— Побожусь, что она и в церковь не ходит. Такие вспоминают бога, только когда их припечет!

— Что она говорит?

— Ох, опять «что говорит», совсем ты оглохла, Ликсандра! Заткнись.

Бабка Ликсандра в недоумении останавливалась посреди дороги и пожимала плечами:

— Кого заткнуть?

— Оставь ты ее, она уже из ума выжила…

— Да ты на себя посмотри. Сама как сморчок!

— Кирица, не замай! Не то прокляну! Ничего после от меня не получишь!

— Да что с вами, господи прости, словно вы на исповеди и не были? Глупы вы, старые…

— Ты не слышала, что она сказала, Аглая?

— Поганый у нее язык!

— Что она говорит, что говорит?

— Поганый, говорит…

— И то правда.

— Ты тоже скажешь…

Над перебранкой старух простирался благодатный весенний вечер.