Яма

Свою обиду он стал вымещать на несчастных клячах. Раньше никто не смел пальцем тронуть его лошадей. Каждое утро, заступая в смену, он ссорился с конюхами, ощупывал животы лошадей — хорошо ли накормлены, летом украшал их ленточками от сглаза; такого работника, как Кристаке Куцу, поискать! Но после того, как Кристаке перевели на новую линию, его лошадей стало просто не узнать. Будто их подменили. Пристяжного, что тянул слева, он лупил нещадно. Это был молодой конь, еще не привыкший к упряжке.

Лошади, которых депо получило из артиллерийских полков, были не из пугливых. Хоть из пушек пали — не шарахнутся. Как случилось, что несчастье произошло именно с левым пристяжным?

Ладный, резвый был конь. Каждое утро Кристаке клал ему на спину черную попону, надевал шоры, подтягивал удила. И не будь этого проклятого подъема, не случилось бы того, что случилось.

Возвращаясь домой поздно ночью, Кристаке ссорился с женой: ничего не мог с собой поделать, всему виной была служба. Пойти бы вместе со Стамате в «Овидий», послушать социалистов и даже коммунистов,

большевистов,

как он их называл, но тот словно сквозь землю провалился. Никто не знал, где он и что с ним. Одни говорили, что его взяли жандармы, другие — что ему сменили маршрут. Поди знай, кто прав.

Кристаке было все тяжелее и тяжелее. От длинной дороги у него ныла культя, вечером он валился с ног от усталости, утром еле-еле поднимался. И словно всего этого было мало, послал ему бог беду — Кристаке загубил коня. Что пришлось пережить!

Случилось это вечером, в начале декабря. Весь день моросило, потом подмерзло, дорога — чистый каток. Малейшая оплошность — костей не соберешь! Гололед хуже не придумаешь! Он попросил пассажиров выйти, а те набросились на него и на кондуктора.

— Деньги взяли, а везти не хотите?

Там, где начинался подъем, под навесом, их всегда ждала укутанная попонами четверка лошадей, которые помогали брать крутизну. Пока снег был мягким, лошадям под градом ударов и проклятий удавалось вскарабкаться в гору, дотянуть вагоны доверху. Но снег затвердел, покрылся ледяной коркой, колеса буксовали.

Кристаке бросало то в жар, то в холод. Только этого не хватало! На прежней линии не было такого, и домой он возвращался рано! А теперь как избежать штрафов? Не сделаешь положенных за день ездок, останешься без дневного заработка. А ему и так приходилось туго…

Заартачился жеребец! Храпел, вставал на дыбы или так резко упирался, что тянул за собой и второго, спокойного коня или пристяжных, помогавших тащить.

Кристаке поначалу прощал ему эти штучки, раз-другой огрел кнутом по спине, но наконец не выдержал. Ему оставалось сделать еще две ездки, но, видно, суждено было другое! Целых полчаса продержал у подъема вагон норовистый жеребец. Пассажиры вышли, помогали толкать пустую конку. Передние лошади скользили, но упорно тянули. Один жеребец не хотел трогаться с места. С пеной у рта ругал его Кристаке. Видя, что брань не действует, стал лупить кнутом, приговаривая:

— Из-за тебя, тварь проклятая, детишки останутся голодными…

Невмоготу было. Да и как не взбеситься? Захватит тебя полночь, даже в депо не сумеешь вернуться. Некоторые пассажиры пошли пешком, не желая больше ждать.

Кристаке в сердцах ткнул коня в брюхо кнутовищем и, видно, повредил ему что-то внутри — жеребец повалился на снег. Пытались его поднять, куда там! Пассажиры накинулись на вожатого, все стали вдруг сердобольными!

— Скотина! — кричали они. — Изверг!

— Аукнется тебе это, когда помрешь!

— Кретин!

Кристаке Куцу света белого невзвидел. Он словно ослеп. Швырнул кнут в сугроб и заковылял на своей деревяшке под крики, свист и улюлюканье толпы.

В чувство его привел сухой полночный мороз. Место было как будто знакомое. Он остановился перед высокой тяжелой дверью. Увидел на ней розовую афишу. Прочел:

СЕГОДНЯ СМОТРИТЕ!

П а р к  «О т е т е л е ш а н у».

«Дама в горностае»,

лирическая драма

Баронесса Лия де Путти,

великолепные танцы

Валей,

«Летающий человек»

Равенгар,

живые картины и комедия

(эпизод восьмой сверх программы)

Кристаке громко выругался. Он не бывал на подобных представлениях с довоенных лет. Жена, куча детишек, которых не оставишь дома без присмотра, да и денег жалко.

Поднявшись по каменным ступенькам, он толкнул массивную дверь. В нос ударил спертый воздух, тяжелый запах сырой одежды. Горело несколько лампочек, но освещение было скудное. Никто даже не взглянул на вошедшего. Тут было человек восемьсот, теснились где придется — кто на скрипящих скамьях, кто на подоконниках. На маленькой сцене висели государственный и красный флаги, стоял стол, покрытый кумачом, за ним сидели трое.

Кристаке узнал только Стамате; справа от него был бородатый мужчина в очках с бледным, блестящим от пота лицом, слева — высокий худой юноша в поношенном зеленом костюме. Вожатый услышал последние слова оратора, склонившегося над столом президиума:

— …иначе невозможно. Возьмем, к примеру, что творится в пенсионной кассе. Главное управление страховых касс попало в нечестные руки. Здесь, среди нас, присутствуют наши братья, старые рабочие. Они обратились за полагающейся им помощью и что получили? А ну, скажите!

Зал ответил глухим покашливанием и ропотом одобрения. Оратор продолжал:

— После долгих лет работы — кабала! Чего мы добились? Пенсии в сто или двести лей? А что получили инвалиды, те, кто отозвался на призыв страны, пошел на фронт… и вернулся без рук, без ног?!

Бурные аплодисменты. Раздались выкрики:

— Верно! Так оно и есть!

Кристаке пробирался вперед. Тут были стрелочники и несколько водителей электрических трамваев. Они пришли прямо с работы в замасленной одежде. Некоторые Даже не сняли пальто. Стояли, привалившись к сырым стенам, засунув руки в карманы, и слушали. Кристаке увидел контролера, который держал на коленях шапку и время от времени откусывал от краюхи хлеба. Кристаке удалось сесть рядом с ним на кончик скамьи, и соседи, увидев его деревяшку, потеснились.

Оратор еще не кончил. Сказал, что было бы хорошо объединиться и объявить забастовку, ведь делегаты рабочих несколько раз подавали администрации письменные требования и не получили никакого ответа.

— Мы должны заставить хозяев понять, — сказал он в заключение, — что тот, кто нуждается в нас, обязан прислушаться к нашим требованиям, считаться с нами. А мы — сила!..