Яма

Генерал Авереску пытался припугнуть мужское население: кого забрал в армию на переподготовку, кому пригрозил штыками, но недовольство росло день ото дня — ведь когда нужда берет за горло, человека не остановишь!

Кристаке тоже бедствовал. Пять человек детей и жена — как прожить на два небольших жалованья? Жена работала на табачной фабрике, клеила сигаретные пачки. Денег не хватало даже на одежду детям.

Будь он здоров, подрабатывал бы на стороне, но ведь он с трудом ковылял: одна нога деревянная, свою-то оставил на войне, в Болгарии. Много перенес Кристаке — валялся по госпиталям, смерти в глаза смотрел, но многому и научился. И слава богу, выскочил!

Когда-то он был веселым человеком и жил по-людски. Работал в Трамвайном обществе еще в ту пору, когда Танасе придумал песенку:

Плечом трамваю помогай,

Таков общественный трамвай!

За ним по всей дороге хвост,

Как будто дроги — на погост.

Пятак с базара на вокзал,

Гони монету, стар и мал!

Он тогда еще не был калекой. С первого взгляда пришелся по сердцу своей будущей жене. А усы у него какие были!.. Когда он поглаживал их кончиками пальцев, ее в дрожь бросало! Да не только ее, сколько женщин сохло по нему, один он знает! Но ему было на роду написано быть с ней, с полногрудой Тинкуцей, у которой глаза как омут.

Всякое бывало за долгую жизнь. На свадьбах и крестинах, куда они ходили вместе с Тинкуцей, случалось, что он на кого-нибудь и заглядывался. На то он и мужчина! Когда ему нравилась какая-нибудь соседка, он обыкновенно говорил:

— Усы — главное в мужской красоте! Это не просто волосы! Волосы есть и у баб!

Погулял он здорово, пока его не покалечили на фронте! Наплодил детишек, музыканты не отходили от его дверей — играли на всех крестинах.

Когда вернулся после войны с деревяшкой вместо ноги, жена поплакала недельку и примирилась. Все ведь изменились: и друзья и соседи. Одни от болезни, другие от голода. А многих и вовсе не стало. Жизнь была не та, что прежде.

Потом пришла и самая большая напасть — война с немцами; чего только Куцу не перенес! Едва отдышался с божьей помощью, а кризис тут как тут. Тяжело было, к тому же оттирали молодые: многие научились водить электрические трамваи. А Кристаке продолжал погонять лошадей. Он, правда, не унывал. И по-стариковски любил повторять: «Много ли, мало, а я свое получу! Государство меня не бросит».

Но вышло все иначе! Прав был Стамате. Вот только упреки жены пугали Кристаке.

— Хорошо сказал кто-то: «Не наступай собаке на хвост, не укусит». Кристаке Куцу так и не пошел в «Овидий». Проспал в тот вечер. Проснулся в половине восьмого, на дворе осенняя слякоть, повернулся на другой бок. Ему ведь вставать в три часа ночи, когда все еще спят, и до работы путь не близкий, надо пересечь Филантропийскую окраину, потом Тарапаны, спуститься к Флоряске, где были самые глухие места, пройти за рынок в депо на улице Штефана Великого, там ночью стояли вагоны.

Утром Стамате на него далее не взглянул. Сделав вид, что занят, повернулся к нему спиной. Кристаке попытался с ним заговорить, но все было напрасно. Один у него был друг, и того потерял из-за какого-то собрания. Только через несколько дней Стамате отошел.

— Почему ты не был в «Овидии»? — спросил он Кристаке.

— Не смог, видишь ли, жена не пустила…

Стамате с досады сплюнул.

— Ничего, дойдет до ручки, тогда поговорим. Побегаете еще за нами! Вместо того чтобы поддержать комитет…

— Какой комитет?

— Как какой? Забастовочный. Мы все равно объявим забастовку, с вами или без вас, шатунов.

Опять стал Кристаке его уговаривать:

— Уймитесь вы, люди добрые, ведь на вас бросят войска, кровь прольется…

— Что ж, по-твоему, лучше терпеть, когда с нас дерут шкуру, словно мы скоты бессловесные? — с гневом и болью спросил Стамате.

— Но они нас уволят, ведь есть и другие, помоложе нас. Не видишь разве, многие только и ждут, чтобы занять наши места?

— Если мы все будем заодно, ничего у них не получится!

Кристаке пожал плечами:

— Вот что, Стамате, если вы начнете забастовку, я тоже посижу дома, не выйду на работу, но, может, вы еще договоритесь с начальством…

— Никогда мы с ним не договоримся, пойми ты, старый человек! Пока мы его не пугнем, он на попятный не пойдет… — сказал как припечатал Стамате.

С тех пор они больше не беседовали.

Прошло две недели, выпал снег. Трудно стало сдвигать конку с места. Народу набивалось — черт на печку не вскинет; кони старые, тянут кое-как. Да и покалечить их легко. А тут еще управление жмет. Замучило вожатых штрафами. То они, видите ли, сделали мало ездок и нужно поработать сверхурочно, то по их якобы вине сломались оси… Что поделаешь! Плетью обуха не перешибешь…

И, хватив через край, в чем еще обвинили служащих! Вожатые, мол, ездят в своем районе и обсчитывают владельцев депо — возят бесплатно родных и знакомых.

Кому понадобилось наушничать, непонятно, только однажды вызвали в депо всех трамвайщиков. Они стояли на холодном ветру и слушали чиновника, который зачитал им новые маршруты. Сыпал мелкий снег. Что говорит этот писклявый человечек? Дважды прослушал Кристаке, да так ничего и не уразумел. Остальные тоже не понимали, что к чему. Поднялся невообразимый гам, заглушивший голос чиновника.

Стоя на высоком балконе, тот повторял, пожимая плечами:

— Таков приказ! Кому не нравится — скатертью дорога! У ворот ждут триста безработных…

Покричали, поругались. Большинство рабочих были в растерянности, колебались. Кое-кто громко бранился; при появлении полиции толпа рассеялась.

Все стало ясно. С завтрашнего дня Кристаке должен добираться до Дялул Спирин. Это еще не бог весть как трудно, все равно из депо брать вагоны, а вот на обратный путь — подумать только! — нужно не меньше двух часов. Это не по-людски! Он ходил, стучался во все двери, показывал свою деревяшку, урезонивал — чиновники были глухи!

С того дня словно отравой его напоили. Значит, вот вы какие, хозяева? Да, правду говорил Стамате, нужно брать в руки дубинку, больше невтерпеж.