Яма

Кристаке Куцу вешал кнут, осматривал оси вагона, и на этом его обязанности кончались. Подходил Стамате, старший на линии, тоже инвалид войны. У него не сгибалась рука. Государство положило ему пенсию — двести лей в месяц, попробуй-ка проживи на эти деньги! В Трамвайном обществе он должен был следить за расписанием и, если что не ладилось, выговаривать таким же горемыкам, как и он сам. Пока лошади отдыхали, Стамате любил перекинуться словечком с Кристаке.

Старые знакомые, они понимали друг друга с полуслова.

Но что это сегодня со Стамате?.. Глаза горят, он чем-то взволнован. А Кристаке от усталости с ног валится.

— А ну-ка, иди сюда! — позвал его Стамате.

— Чего там? — вяло откликнулся тот.

— Слышь?

— Чего мне слышать?

— Иди сюда, говорю!

Кристаке подошел.

— Табачницы бастуют, на «Пиротехнике» бросили работу, на спичечной фабрике тоже, только мы сидим сложа руки…

— А что мы можем?

Несколько секунд Стамате сурово глядел на него. Так всегда и начинался их спор.

— Как что можем? Приходи вечером в клуб «Овидий», позови с собой других, нужно же нам когда-нибудь решиться! Не выведем на линию трамваи и конки, пусть сами водят, понял?

Кристаке помрачнел:

— Ты меня хорошо знаешь! Я всегда готов поддержать нужное дело, но о забастовках и демонстрациях со мной не толкуй, я от этого излечился…

Он побывал на демонстрации 13 декабря и, бросившись на мостовую, едва спасся от солдатских пуль. Да и жена крепко держала его в руках: «И зачем тебе, старому человеку, соваться в политику! У нас пятеро детей, хочешь, чтоб они остались без отца? Будь доволен тем, что тебе дают, и занимайся своим делом!» Конечно, все это бабская болтовня, но она крепко запала ему в душу. Кристаке — человек осмотрительный, чуть вспылит — тут же язык прикусит. Стамате вскипел:

— Ты не наш, Кристаке, тебе все равно! Тряпка ты, а не рабочий!

У того лицо вспыхнуло. Но как пойдешь против жены? А Стамате не отставал:

— Запомни, в восемь в «Овидии»! Будут самые известные социалисты, и нам нельзя ударить лицом в грязь.

Кристаке колебался.

— А если меня не пустит жена?

— Какой же ты мужчина после этого? — удивился Стамате. — Курица вместо петуха поет!

— Не в том дело, просто я сыт болтовней социалистов. Вы хотите революции, переворота, потому что вы

большевисты!

Диспетчер улыбнулся, похлопал его по плечу:

— Много ты понимаешь! Приди хоть раз и увидишь, что мы правы. Сколько может терпеть рабочий? И зачем ему быть в кабале у хапуг?

Кристаке опасался, как бы их не услышал кондуктор. Он этой братии боялся — знал, что среди них бывают доносчики. За небольшую мзду пойдет и доложит в управление. Сразу вылетишь…

— Ладно, — поторопился он ответить, — когда заступит мой сменщик, я схожу домой, поем, передохну, а потом приду…

— В «Овидий», слышишь?

— Слышу.

— А теперь трогай, вези народ. Кто знает, завтра, может послезавтра, им придется из-за нас ходить пешком.

По дороге домой Кристаке думал о собственной глупости. Стамате прав. Так больше жить нельзя. Сидеть и ждать милости от господ…

Больше месяца в магале не видели мяса. Мясники заперли ставни лавок, скот дорожает, доставка, убой тоже стоят денег. Выгоды нет! Теперь хозяйкам приходилось туго. Было бы лето, еще куда ни шло. Борщ из щавеля или лебеды, две-три картофелины — и обед готов! Но надвигалось рождество, а у них хоть шаром покати. Ни денег, ни продуктов! Мужчины целый день на работе, домой приходят с подведенными от голода животами, а на столе нет ни крошки.

Часов с трех хозяйки становились в очередь, чтоб купить дешевый хлеб. Он продавался по сортам: четыре лея — килограмм белого, для нежных желудков, два с половиной лея — серый, куда примешивали и ржаную муку, и по семьдесят пять баней — из отрубей, для голытьбы.

Чертовы пекари! Умели нажиться и на этом. Дураки, мол, и глину съедят. На рассвете, когда открывались ставни пекарен, начинался страшный галдеж. Хозяйки кричали, толпились, напирали друг на друга, вот-вот выбьют двери лавок. Продавец, некий Лика, устанавливал заслон, чтобы разъяренная толпа не снесла прилавок. Пока постовой не расставлял женщин в два ряда, он не начинал торговли.

Он-то тут причем? Что ему присылал с Гривицы Бика Жумате, то он и продавал. А на нет и суда нет!

Плакали бабы, не успевшие встать в очередь первыми, — даже под страхом смерти они бы не согласились платить по четыре лея за килограмм белого.

— Пропустите, детоньки, старуху, — умоляла какая-то бабка.

— Куда тебя пропустить? Куда? — набрасывалась на нее очередь. — Не видишь разве, что этот негодяй не открывает лавку?

Цыганки вцеплялись друг другу в волосы; их еле разнимали. А однажды поймали с поличным Лику, хоть он и клялся, что честный человек. Он спрятал под прилавок две буханки по два пятьдесят, чтоб послать кому-то на дом. Бабы заметили и перевернули прилавок.

— Для кого ты хлеб припрятал? — кричала прачка. — Для кого?

Тут уж не смотрели, где белый, где черный. Так избили продавца, что родная мать его не узнала бы. Упаси бог разозлить цыганок, так взгреют — на всю жизнь запомнишь! С бабами сладить трудно. Да и вообще люди ожесточились.

Подорожали дрова. В прошлую зиму весь февраль жгли деревянные заборы, а в эту зиму что делать? Да что там, холод еще можно перенести, а голод?

Волнения охватили рабочих на железной дороге, на табачной фабрике, на спичечной. Начались забастовки. По словам Стамате, правительство во главе с генералом Авереску тряслось от страха…

Власти ввели осадное положение, люди шептались по углам:

— Будет революция! Вот увидите!

По ночам жители магалы слышали, как солдатские башмаки шлепают по уличной грязи. И комиссарам полиции не было покоя. Ни сна, ни отдыха — даже среди ночи вызывали их в префектуру на очередную накачку.

И старались ищейки, хватали людей направо и налево. Труднее всего им было бороться с женщинами. Те задерут юбки на голову и осыпят бранью. Солдаты смущаются и пятятся, чертыхаются. Бабы-маляры чуть не разнесли в дым Бику Жумате вместе с его пекарней.

Этот гнус спекулировал мукой, продавал хлеб кому хотел. Не стерпели жены каменщиков. Пошли к нему всем миром требовать хлеба. Бику избили до полусмерти. Прибыли полицейские, жандармы. Женщины не испугались, не двинулись с места, пока этот ирод Бика не велел пекарям замесить тесто и выпечь пятьсот буханок. Он готов был отдать хлеб и даром, лишь бы спастись от бабьего гнева.