Яма

МУКА МУЧЕНИЧЕСКАЯ

Вставали рано, в пять утра. У мужчин были желтые, осунувшиеся лица. Хмурые, невыспавшиеся, они с трудом продирали глаза. Наспех умывались и шли на работу.

Летом просыпались легче. Зевнет человек, потянется и только повернется на другой бок — жена толкает его так, что он вылетит на середину комнаты и сразу очнется.

Собирались у колонки потные, по пояс голые, в одних подштанниках. Умывались угрюмо, молча, будто не знакомы друг с другом. На некоторых и посмотреть страшно — кожа да кости. В чем только душа держится!

Когда же наступала зима и белая кумушка-метель мела по всей округе, мужчинам приходилось совсем туго. На дворе мороз. Все покрыто снегом. Дорогу надо угадывать, утопая в сугробах.

Женщины, мешая детям спать, шарили в темноте, пытаясь зажечь керосиновые лампы. В грошовых жестяных кружках замерзала вода. Чтоб побрызгать лицо, приходилось пробивать кулаком ледяную корку. Вода была такая холодная, что и мертвый бы ожил. Пока мужья натягивали прохудившиеся сапоги и надевали драные фуфайки, жены разогревали на таганке воду, в которой плавало несколько вываренных чаинок. Куском хлеба из отрубей, такого черствого, что можно сломать зубы, до обеда усмиряли в желудке голодного дикого зверя.

Рабочие спешили к конечной остановке, чтобы успеть на первую конку. Четверть часа быстрой ходьбы — и они уже не чувствовали холода, румянившего их впалые щеки.

Весной светало раньше. Земля впитывала тонкий слой последнего снега. При слабом свете зари виднелись плавни, проруби, схваченные прозрачной ледяной коркой, тающей в первых лучах солнца. Под низенькими заборами пробивалась трава. Воздух становился прозрачным, кругом раздавалось чириканье болтливых воробьев. Но что железнодорожникам до пробуждающейся весны!

Они шли, опустив головы, занятые своими мыслями. Завидев издали закоптелые фонари Тарапан, ускоряли шаг. В половине седьмого нужно быть в мастерских и снять жетон. Молча, толкаясь, они забирались в вагоны конки, и те, кому удавалось захватить лавки, тут же засыпали.

Молчание, почти враждебное, нарушалось лишь с появлением женщин, которые ехали в богатые кварталы красить стены. Нагруженные ведрами и кистями, они пытались отвоевать и себе место в вагоне.

— Поднажмите немножко! — орала Мэндика, жена Банкули, толстенная баба, замотанная в черную, заляпанную краской шаль.

— Куда прешь со своими причиндалами? — свирепели рабочие. — Тут и без тебя не повернешься!

— Ничего, повернешься!

— Эй, ты, подвинься!

Вожатый Кристаке Куцу звонил в колокольчик, лошади трогали.

— Ой, уезжают! — кричали оставшиеся женщины.

— Лезь, бабонька, не сдавайся! Гори они огнем, эти мужики! Расселись, как баре, им плевать, что люди висят на подножке!

Женщины толкались, запихивали малярные кисти под сиденья, били ведрами по чужим ногам. Когда клячи натягивали постромки, чтобы сдвинуть вагон с места, поднимался страшный шум:

— Стой, погоди, задавишь!

— Остановись!

Кондуктор высовывал голову в окошко и видел женщин, облепивших вагон, — вот-вот какая-нибудь сорвется!

— Остановись! — кричала Мэндика. — Караул, давят!

Вожатый хватался за вожжи, удерживая напуганных лошадей:

— Тпру-у, деточки, не взять бы греха на душу!.. — И слезал с козел, чтобы пожурить баб: — Вы что, сказились? Не можете подождать следующего вагона? Покалечиться захотели! А меня упечь в тюрьму? Черт бы вас побрал! — Кристаке Куцу ковылял к ним на своей деревяшке и крутил кнутом над головой. — Стегану разок — угодите к божьей матери, глухие тетери!

Женщины пугались и молили его:

— Ну возьми нас, Кристаке, нам к шести на работу. Опоздаем — выгонят! Ох, горе наше горькое!

И сразу смягчалось сердце вожатого. Он звал на помощь:

— Костика, ты где?

— Здесь, Кристаке.

— Да затолкни ты их поглубже в вагон, утрамбуй этих дурех.

— Куда же я их втисну? И так места нет, видишь, какая давка!

Мужики ворчали:

— Трогай, а то опоздаем, запрут наши жетоны!

— Без них не поеду, они такие же трудяги, как и вы!

Делать нечего, теснились, толкая друг друга, находилось место и для баб. Вагон трогался, снова наступало молчание. Слышно было только щелканье кондукторских щипцов. Костика исподлобья поглядывал на того, кто не брал билета:

— Гони монету! Нагрянет контролер — с меня спросит!

— Оставь его, — говорил кто-нибудь. — Он безработный, едет наниматься, нечего с него взять!

— Ишь чего выдумал, а меня кто оставит? — разъярялся кондуктор. — Поймают его без билета — я сам без куска хлеба буду.

— Кто его поймает?

— Контролер.

— Ничего, мы будем поглядывать…

Кондуктор вытирал пот со лба и не унимался:

— Возьми билет, не то ссажу!

— Не могу — ни гроша нету!

Костика хватал «зайца» за шиворот.

— Погоди, ты у меня покатаешься! Кристаке, останови конку, тут безбилетный!

Поднималась толчея, «заяц» забивался в глубь вагона.

— Останови, Кристаке! Ты что, оглох?

— Ну и собачье же у тебя сердце! — ворчали бабы.

Вожатый останавливал лошадей.

— Что за шум, что случилось?

— Да тут один не хочет билет брать!

— Наверно, денег нет…

Костика вспыхивал:

— Тебе плевать! А если его поймают, кто будет виноват? Я! Ты только за лошадей отвечаешь!

Каменщики оттесняли его локтями подальше от «зайца».

— Да оставь ты его, казна не обедняет!

Но кондуктор упрямился:

— Жди, Кристаке, пока он не возьмет билета. А то я пожалуюсь начальству!

Инвалид выходил из себя:

— Оторви ему билет, сморчок! Вот, я плачу за него, на!

И яростно стегал лошадей. Уж кто-кто, а он-то хорошо знал своих пассажиров: рабочих с «Арсенала», маляров, работниц с табачной фабрики, железнодорожников — все бедняки, всем не хватало денег, и у него надрывалось сердце, когда он по утрам видел их в тесном вагоне. Может, вечером кто-то из них и не вернется к женам и детишкам! Покалечится на работе — попадет на долгое время в больницу.

«Ну вот, опять не стерпел», — корил себя Кристаке. Но трудно сдержаться, если видишь, что поступают не по-людски!

У школы вагон пустел. Костика принимался подметать грязный пол. Ну, а чем заняться Кристаке? Он поглаживал потные спины коняг — устали, сердечные, нелегко тащить перегруженный вагон, особенно в гору или под откос.