Яма

Совсем иначе себя чувствуешь, когда слева и справа от тебя крыши. Прав был его старый хозяин: пригород растет, раздается вширь. Недавно государство подняло цены на участки, и это очень пришлось по душе трактирщику. «Ну что, разве плохое место? — спрашивал он себя. — Есть у тебя дела, садись на конку в Тарапанах, поезжай куда надо и до полудня успеешь обернуться!» Он чувствовал себя тут хозяином. Да и как иначе? Кругом одни горемыки, он глядел на них с состраданием. На стрелочника больно было смотреть — запавшие глаза, сухой натужный кашель, видно, легкие как решето. Кирика жил в жалком деревянном сараюшке, который продували все ветры. Вечером возвращался, сгорбившись от усталости, и пытался взбодрить себя рюмочкой водки. У него была жена, а детишек — не перечесть, все желтые и худющие, с впалой грудью. Он приносил им несколько яблок в маленьком самодельном чемоданчике. Показывая их трактирщику, смущенно улыбался:

— Вот, соседушка, для жеребят!

Яблоки были сморщенные, зеленые, их зимой держали в соломе, чтоб дотянуть до нового урожая. Кирика недоедал, чтоб купить их. Много не пил. Здоровался, просил стопочку. Как любовно смотрел он на эту цуйку! Тянул медленно, смакуя. Ему нравился ее острый, чистый запах. Выпив, пересчитывал мелочишку, складывал столбиком на столе и просил еще. Стере качал головой. Если бы все клиенты были такими, как Кирика, его дело полетело бы ко всем чертям. Такая голь, дальше некуда. Трактирщик иногда говорил жене: «Любо-дорого, когда распахиваешь двери тем, кто при деньгах! Перекупщики — народ щедрый, денег уйма, от них и другим перепадает. А от этого какой прок?» Но выгнать его из заведения рука не поднималась. Кирика чувствовал презрительное к себе отношение, и если в первое время и пытался завязать разговор, то теперь совсем онемел. Кашлял в своем уголке, затем, слегка захмелев, уходил домой. Ему хотелось бы посидеть еще немного в трактире, послушать, что говорят вокруг, но никто не обращал на него внимания. С некоторых пор он сторонился даже своих: Спиридона и Матея. Втягивая голову в плечи и не оглядываясь, Кирика пересекал площадь. В его комнатушке тускло горела замасленная лампа. Еще издали был слышен кашель детей. Днем жена распахивала настежь окна и двери. Солнце нагревало стены, свежий воздух проникал в комнату, но все равно дышать было нечем, тесно жили. С завистью поглядывали они на дом трактирщика. Вот бы им такой! Кирика пытался понять, что заставило этого купца поселиться здесь, на окраине города. Ни он, ни Матей понятия не имели, на какие деньги Стере выстроил свои каменные палаты. Но со временем, когда они пообжились, женщины заставили Лину разговориться — ведь из Стере словечка не вытянешь! Многое они узнали и от рабочих и от мусорщиков. И пошли толки — на чужой роток не накинешь платок! Все отзывались о Стере со злобой и ненавистью. «Неплохой у него расчет», — думал Кирика. Чтоб забыться, люди тратят деньги на водку. У них нет другого выхода. В пять утра вставай, умывайся на улице у колонки, глотай что-нибудь наспех, и все! На работу! Проходили Куцариду, встречались с другими железнодорожниками с соседней магалы, здоровались, шли вместе дальше. Кирика чаще всего шел вместе с Матеем. К Гривице уже была проложена новая дорога. Путь до работы стал короче, но не настолько, чтобы они успевали окончательно проснуться. В конце Торговой улицы, пустынной в этот ранний час, расставались. Один шел в ремонтные мастерские, снимал свой табельный жетон, здоровался в проходной со сторожем и натягивал на себя спецовку. Другой двигался в столярную мастерскую, где ремонтировались старые вагонные скамейки. День проходил быстро, в четыре выл гудок, заканчивалась смена, и они отправлялись домой. К этому времени Гривица принимала совсем другой вид. Проносились повозки, толпились приехавшие за покупками люди. Кирика и Матей незаметно добирались до своих трущоб. Дорога вела мимо заведения Стере. Они видели сверкающую на солнце жестяную вывеску и столы, вынесенные на улицу по случаю ясной погоды. К концу дня двор трактирщика заполняли старьевщицы и мусорщики. Нельзя же пройти мимо и не поздороваться!

В трактир стали захаживать и оборотистые молочники из Болинтина. Никто не знал, что влекло их сюда: то ли запах цуйки, то ли какое знакомство. Они приезжали в высоких фургонах, забитых бидонами с молоком, спрыгивали на ходу, привязывали своих тяжеловозов к забору и, громко переговариваясь, входили в трактир. Крепкие мужики, сразу видна хозяйская закваска; у них были прямые, как по линейке вычерченные, брови и плотоядные мясистые губы. Хотя зима и прошла, они все еще ходили в меховых шапках из густой длинношерстной мерлушки. Одежду носили странную. Кафтаны из грубого сукна, под ними телогрейки из белой овчины, на ногах — сапоги. Ступали тяжело, твердо. Денег у них была уйма. Стере сразу это смекнул. Они пили залпом, раскатисто смеялись, кидали деньги на стойку и уезжали в город продавать молоко и масло. Под козлами везли бочонки с брынзой и сметаной. Когда приезжали с женами, привозили и сбитые сливки для барынь. Трактирщик провожал их до двери, смотрел на гладких лошадей, на сверкающую упряжь и заискивающе спрашивал, заедут ли еще. Они наведывались раз в неделю. Проселочная дорога вела к железнодорожному переезду, и они сокращали путь, проезжая мимо ямы, через пустошь. Со временем трактирщик запомнил их по именам. Они были выписаны на голубых досках фургонов: Кристу Сурчел, Николае Апопий, Буланча, Ненишор. Над фамилиями маляр искусно вывел:

«Владелец».

Молочники жили богато, в деревне у них были дома, пахотная земля, скот. Каждая корова давала литров двадцать молока в день, не меньше. Молоко возили в Бухарест, ведь до него было рукой подать. Если они выезжали из дому часа в три ночи, то к полудню попадали на торговый тракт. Заправившись цуйкой, мчались во весь опор по Гривице, усердно погоняя лошадей, и останавливались у особняков богачей; продавали там молоко и полученные деньги прятали в широкие кожаные пояса, а вечером с пустыми бидонами были уже на полпути к дому. По субботам, распродав свой товар, нагружали фургоны отрезами материи для жен или любовниц. Швыряли тысячами. Всегда веселые, они набивались в трактир и перешучивались со Стере. Кристу, самый жуликоватый из них, подмигивал заплывшими глазками, чесал за ухом, в мочку которого была продета серебряная серьга, и говорил:

— Ну, как дела? Идут?

— Живем помаленьку… — уклончиво отвечал Стере.

— Между нами говоря, кому подработать, как не молочникам, попам да трактирщикам, мы же наживаемся на водичке… — И весело ржал.