Яма

НАРОД

Стере широко распахнул дверь — дело шло к весне. Тепло, едва ощутимое, уже проникало в землю. На Куцариде прорезалась зеленая щетинка. От мусора, слежавшегося под снегом, шел пряный дух прелой листвы. Черная жирная земля набирала сил. Трактирщик взглянул на свои яблони. У каждого деревца он врыл по крепкому пасынку из акации и лыком привязал к молодому нежному стволу. Лениво, расслабленно позевывая, к его ногам льнули собаки. На Стере напало странное оцепенение. Он слушал клокотание в водосточных трубах: жестяные пасти выплевывали во двор грязную жижу — остатки талого снега. Смотрел, как медленно бледнела синева неба. Серо-белые тучи плыли к городу и застревали в проводах, висевших над домами, которые отсюда казались трактирщику игрушечными.

Со стороны Тарапан тянулись повозки, доверху груженные досками. Лошади с забрызганными черной грязью животами, несмотря на понукания возчиков, еле тащились. Прав был Григоре. Неспроста несколько дней назад в трактир заходил чиновник из примарии: он принес какие-то списки, чиркал что-то, сидя за столиком, и на вопрос трактирщика ответил, что вскоре у того будут соседи.

Стере прошелся по двору — собаки от него ни на шаг. Увидев, что привезли доски, весело присвистнул. Значит, приедут новоселы, станет больше доходов. Спускалась легкая вечерняя прохлада. Пустые повозки, громыхая колесами, удалялись по направлению к Гривице. Загорелись костры. Это приставили цыган сторожить штабеля досок. Веселые огни загорелись и на свалке — вернулись мусорщики. Глухо доносились звуки их голосов. При свете лампы Григоре раздавал им лопаты и метлы. Трактирщик подумал о том, что вот и зима уж позади. Многое он успел. Теперь у него был дом, как у людей, красивый, каменный, на солидном фундаменте. Стере становился зажиточным.

Он отворил ворота. Отсюда, с улицы, сквозь запотевшие окна видны были головы посетителей, металась тень Лины. Он направился вдоль забора к обрыву. Хотел там, наверху, вдохнуть запахи весенней ночи. Расстегнул ворот рубахи, ветерок прохладной струей освежил грудь. Ноги вязли в жирной грязи, он с трудом вытягивал ботинки, но продолжал идти, сторонясь падающего от костров света.

Кольнула тоска по родному дому, по покойным родителям, по деревне, откуда уехал он на чужбину лет двадцать назад. Март кончался, медленно таял снег, возбужденно кукарекали петухи.

Он заспешил обратно. Посетители ушли. Лина подметала черные, протертые керосином полы. Он запер за собой дверь и сказал:

— Оставь все и иди спать… Я сам закрою лавку.

Лина услышала, как он навешивал ставни, и открыла окно. Она тоже ощутила дыхание подкрадывающегося апреля, неторопливо и задумчиво стала раздеваться.

Окраину разделили на две части. Землемеры нарезали участки, забили колышки. Народ принялся за работу.

Первым прибыл Матей, детина с редкими волосами и темными, изъеденными зубами. Он ходил в оставшейся со времен войны крашеной суконной куртке, которую носил, когда еще жил в Молдове. В ней он валялся в тифу, но бог был милостив и не дал ему подохнуть. Сразу было видно, что он бедняк. Никто не знает, как ему удалось накопить денег на покупку участка. Он сам возвел свое жилище. Жена, испуганно косясь на соседей, собирала на склонах ямы навоз, смешивала его с глиной и водой и лепила на тонкие дощатые стенки, которые муж скреплял балками. Так и соорудили они крытые толем комнатушки, которые жена покрасила голубой краской.

Потянулись на Куцариду и другие железнодорожники: стрелочник Кирика, кочегар Спиридон, Илья. У них было больше детей, чем вещей. В телегах, на которых они привезли свое барахло, поместилось бы еще много чего. Пустырь стал кишеть ребятишками. Стере глядел на новоселов с цементных ступенек своего заведения. Молчаливые, с темными, изможденными лицами и красными от недосыпания глазами, они покрикивали на жен, измеряли шагами приобретенные участки и досадливо сплевывали. За несколько дней они построили себе халупы с подслеповатыми окнами, привязали к столбикам собак и стали именоваться хозяевами. Трактирщик видел их только по вечерам, когда они возвращались с работы, заходили к нему, заказывали по маленькой, молча сидели, потягивая цуйку. Друг друга не замечали, можно было подумать, что и не знакомы. Их одежда блестела от угольной пыли, распространяя запах дыма и гари. Поношенные шапки прикрывали всклокоченные чубы. Поблагодарив, они ставили на стол пустые стопки и, как по молчаливому уговору, один за другим уходили.

Потом на Куцариду свалились двое олтян-перекупщиков, которые хотели во что-нибудь вложить свои деньги. Они купили участки и протянули огороды по направлению к Тарапанам, где почва была получше. Приблизительно в это же время Стере узнал от Григоре, что полоску земли, примыкающую к свалке, купил некий Бика Жумате, владелец пекарни на Гривице. Стере удивился, но скоро раскусил замысел Бики. За несколько месяцев на твердом склоне ямы выросли, как грибы, лачуги старьевщиц, которые собирали бутылки, склянки и тряпки для фабрик. Им-то и пришлось платить владельцу пекарни за аренду, и трактирщик пожалел, что не догадался сам купить по дешевке этот участок.

Пестрый народ были пришельцы. Одним из соседей трактирщика стал Кристаке Куцу, трамвайщик, бывалый человек, который гулял и на свадьбе Стере. В молодости это был озорник и заводила. Он прибыл на Куцариду с женой и детьми, сварганил хатенку из того, что попало под руку, и с трудом перебивался. Был он вдобавок ко всему калека — на прошлой войне ему оторвало ногу.

Постепенно магала обретала свое лицо. Под колесами повозок погибла трава, дорога стала наезженной. По одну ее сторону тянулась бескрайняя пустошь, по другую — огромная яма. Апрельские дожди уже прошли и тропинки просохли; везде копошился народ. Поселился здесь и кое-кто из рабочих. Одни сэкономили, другие заняли под процент. Чиновник из примарии все чаще наведывался в эти края.

— Густо повалил народ! — говорил трактирщику Григоре. — Густо.

— Прет вовсю! — соглашался Стере.