Яма

Слуги промыли потроха, с которых стекали жир и кровь, разожгли гратар, и дело пошло. Не приведи господь, какие гости!.. Корчмарь бодро, но с некоторым беспокойством покрикивал на слуг.

Бозонча подозвал музыкантов и стал расспрашивать:

— Вы кто такие, откуда? А ну, выкладывайте!

— Мы оркестр Митики Чолана, большим людям играли! — сказал один из музыкантов.

Их было четверо: белозубые, с влажными черными глазами и сладкими улыбками. Цимбалист прошелся по струнам и подмигнул остальным:

— Думитру меня звать, плакали твои денежки!

Осунувшийся, много ночей не спавший, с гноящимися глазами, он тем не менее очень бойко играл на цимбалах. Его инструмент зазвенел, и скрипач на лету подхватил мелодию.

— Сыграйте мне «Колечко золотое», — приказал Хозяин. — Или не знаете?

Ангел — так звали контрабасиста — сунул смычок под мышку и усмехнулся:

— Как не знать? Знаем.

Его тонкие, проворные руки с длинными пальцами коснулись струн. Някшу с белым, как у жениха, галстуком, играл на аккордеоне, четвертый же, Митика Чолан, играл на скрипке и пел. Все тертые калачи — и Думитру, и Митика, и Някшу, — известные еще со времен Мачиста. Они играли и бандиту Гике по кличке Соня, и Мьелу Колодке, и другим, разве всех упомнишь? Митика запел:

Колечко золотое —

И золото, и зло.

Любил тебя, девчонка,

Да мне не повезло.

Колечко золотое,

Спали тебя огнем,

Чтоб я тебя не видел

Ни ночью и ни днем!

Слеза, что набегает

На молодые очи,

Она не утешает —

Жизнь делает короче.

Прощай, уйду я, Нела,

Вечернею тропинкой,

На память я оставлю

Тебе одну слезинку.

Мила мне и Констанца,

И городская доля,

Но мне всего дороже,

Всего милее воля!

Нежные звуки скрипки заглушили шум дождя.

Георге потребовал, чтоб скорее несли суп из потрохов. Корчмарь расстелил чистую скатерть и разлил по стаканам ароматную, выдержанную цуйку, желтую, как подсолнечное масло. Приложились и музыканты, чтоб передохнуть и набраться сил.

Начали трапезу со злого салата по-сербски, в который жена корчмаря насыпала перцу, положила кружки красных помидоров, брынзу, синие баклажаны и рубленое баранье сердце.

От такой острой еды глаза на лоб лезли.

— Наливай, Оборвыш, хозяйский прихвостень! — набросился на старика Оака. — Горло дерет!

Санду втихомолку пил больше всех. Нику Шкура это заметил.

— Эй, ты, не зарывайся, у тебя глотка не луженая!

Санду — ноль внимания. Осушил еще бутылку. Попросил у Параскива:

— Оторви мне горбушку от булки! — И с ненасытной жадностью набросился на хлеб.

Митика Чолан звякнул колокольчиком в знак того, что начинает новую песню, приложил руки к груди и затянул:

— Дед, скажи, когда коней крадут

Да уводят?

— В ночь, когда зарницы бродят,

Вот когда коней уводят…

Губастый певец смотрел при этом на конокрадов, словно видел их насквозь. Старинная песня переплеталась с глухими вздохами аккордеона и заунывными звуками цимбал. Бозонча засмеялся, рассмеялись и остальные. Митика разошелся, пел с подъемом. Ангел постукивал пальцем по тыльной стороне контрабаса, словно щекотал его. Дорогое дерево нежно звучало в унисон песне.

Капитан уездных мест,

За что сажаешь под арест?

Был жеребчик сосунок,

И цены я взять не смог

За такого жеребенка,

Чтобы каждому ребенку

Дома хлеба дать кусок…

Кокырца наполнил стаканы, и конокрады осушили их залпом. Половой внес глиняную миску с супом из потрохов.

И все принялись хлебать…

Нику Шкура уплетал за обе щеки, он здорово проголодался. Сожрал пяток цыплят и два куска мяса. Оака толкнул его локтем:

— Слышь, не лопни!

— Не бойсь! — преспокойно ответил тот. — Я свою меру знаю.

И снова макнул краюху в кровяную подливку. Корчмарь принес несколько кувшинов с крепким красным вином, кисловатым на вкус.

Музыканты продолжали играть. Митика подмигнул товарищам и снова затянул:

Утром отпусти меня —

Приведу коня-огня,

Ну, а в полночи канун

Приведу тебе табун,

Иноходца, скакуна —

Первородца табуна.

— Давай, придурок, давай… — приговаривал Санду, потягивая из стакана.

Запевала прямо ластился к ним. Флоря стукнул кулаком по столу:

— Браво, босяк! Исполать твоей матушке!

— Садитесь с нами, съешьте чего-нибудь, — пригласил их Бозонча.

Цыгане мялись.

— Да ладно, мы тут в сторонке перекусим, — сказал вспотевший Някшу.

— Нет, рядом со мной сядьте, — рассердился Хозяин и приказал поднести музыкантам вина.

Часам к пяти вечера они совсем осоловели. Небо немного прояснилось. Дождь кончился. Корчмарь распахнул двери и впустил струю свежего воздуха. Думитру все еще перебирал струны цимбал, Митика пел уже сильно охрипшим голосом:

Пусти, женка, на порог,

От дождя я весь промок,

Я вернулся, отбыл срок…

Ангел лез со смычком чуть ли не в стакан Бозончи, подстерегая богатый куш. Хозяин сунул руку в карман и вытащил пачку сотенных. Сразу ожили черноглазые. Някшу сменил песню.

Мне с деньгами свет не мил:

Я к Марице зачастил,

Деньги по ветру пустил…

Скрипач пиликал, давая возможность передохнуть Чолану. Хозяин сыпал в цимбалы монеты пригоршнями.

Музыканты заиграли, как подстегнутые. Когда совсем стемнело, конокрады рассчитались с корчмарем, сунули чаевые половым и ушли, уводя за собой цыган; они держали путь в Трей Койнач, где жила Дидина, полюбовница Хозяина.

Обор совсем опустел. Подслеповатые фонари освещали дорогу на Мандравелу, и только собаки лаяли по дворам. Георге тащил раскисшего Нику Шкуру, то и дело расталкивая его.

— Проснись, черт полосатый!.. — приговаривал он.

Верзила заплетался, его вели под мышки. На помощь старику пришел Параскив. Впереди вытанцовывал Бозонча — одна рука за спиной, другая над головой. Он притоптывал по грязной дороге и выкрикивал:

Митика, жарь, наяривай,

Мне сердце заговаривай…

Разухарился, варнак, завелись у него гроши, теперь море ему было по колено. Он послал Санду и Флорю купить материи на платье своей крале, такая была у него привычка. Оака убежал вперед предупредить Дидину, что Хозяин идет гулять.