Яма

Осень клонилась к зиме. Тихо шуршали поредевшие листья мирабели. Затвердела земля. Пожухла Дудештская степь. К Бухаресту из окрестных сел потянулись возы с арбузами. По садам носился пух от айвы. Солнце не грело.

Кокырца сходил в соседнюю сельскую управу, подмазал нужных людей и получил документы, выправленные на краденых лошадей. Клячи заметно отъелись, их было не узнать. На обожженных известью местах выросла белесая клочковатая шерсть; некогда вороные, теперь они походили больше на пегих. Перед тем как ехать на ярмарку в Обор, жена Кокырцы накормила их овсом, а потом дала по два ведерка воды. Повязала на уздечки красные ленты — от сглазу. И кобылы стали просто загляденье — чистые, холеные, резвые.

Изменился и жеребенок. Он подрос, бил передними копытами и норовисто ржал.

Бозонча обошел табун и удовлетворенно хмыкнул:

— Ровно жеребцы из Видина, так их растак!..

Перед отъездом Георге широко перекрестился и плюнул за пазуху.

— Удачи нам и хорошей цены! Пошли, новичок! — позвал он Параскива.

Воры по двое направились в сторону Обора. Следом за ними, ведя лошадей, двинулись Кокырца и его домашние. Отяжелевшие от еды и питья, кобылы шли с ленцой, но бодро.

Ярмарку можно было угадать издалека по шуму голосов и по острому запаху, идущему от скотины. Вокруг торговых рядов стояли распряженные повозки. В проходах лежали кучи мусора. Пестрая толпа жалась к центру, где в загоне, огороженном столбами с белыми перекладинами, ходили по кругу лошади и всякий другой скот. Покупатели могли осматривать их с разных сторон. Шум торга разносился по всей округе.

Конокрады локтями проложили себе дорогу. К ярмарке они относились серьезно. Продажа кобыл не была их единственной целью: толпа фраеров, пьяных от магарычей, с карманами, полными денег, привлекала их не меньше.

В одном из рядов крестьяне торговали глиняными горшками и деревянными ложками. Тут же, перекидываясь словом с торговцами, сидели погонщики волов. Они выделялись в ярмарочной толпе — из крестьянской одежды на них были только армяки и белые штаны, засунутые в высокие блестящие сапоги. Они не носили ни длинных рубах, ни опинок. Широкие кожаные ремни с металлическими петлями и тяжелыми позеленевшими медными пряжками перетягивали их толстые, выпиравшие животы. Барышники, с плотными красными затылками и золотыми зубами, крутились возле двухгодовалых стройных и тонконогих кобыл. Потные лошади беспокойно крутили гладкими напруженными шеями.

Параскив смотрел во все глаза. Он видел, как продавцы с важностью водили коней по загаженному, засоренному загону, высматривая покупателей. Георге спокойно беседовал с мясниками и рабочими бойни, которые сидели вокруг загона на деревянных треногих табуретах. И продавцы и покупатели были народ самый разный. Одни матерились, не слушая друг друга, громко торговались, готовые завязать драку из-за каждой скотины, другие равнодушно отходили, таща за собой большеглазых смирных волов, не поенных с самого утра. Торчали тут и зеваки, и босоногие ребятишки, и табунщики, и конокрады с длинными кинжалами за голенищем; от конокрадов несло перегаром. Подвыпившие краснолицые полицейские в высоких шайках прогуливались взад-вперед в надежде получить взятку. Всем своим видом они старались показать, что от полиции ничего не скроешь.

Торговля волами подходила к концу. Георге затесался среди барышников и продавцов, выспрашивая цены. Кто-то узнал его:

— Ты опять за свое? — И предупредил окружающих: — Эй, берегите карманы!

Голоса тонули в шумной ярмарочной сутолоке, и старик обходил крикунов стороной. Санду, Оака и Нику Шкура вышли на разведку. Хозяин и Флоря ждали на постоялом дворе Обора, чтоб не бросаться в глаза кому не надо. Параскив, можно сказать, обалдел. Деньги текли рекой! Кругом мелькали бумажки по пятьсот и тысяче лей, тянулись жадные руки; лица были напряженные и настороженные, взоры сверлящие; веселье вспыхивало бурно и неожиданно.

Когда они со стариком вошли в загон, тот сказал:

— Держи ухо востро. Отойдем в сторонку, чтоб нас не застукали возчики!

Они направились к корчме, где толпилось больше всего торговцев. Перед темным сырым заведением под сенью тополей с высохшей листвой стояли на зеленых столбах высокие столы из гладко выструганной ели, за которыми собирались торгаши, чтоб обмыть удачную сделку.

Свободных мест не было. В нос бил тяжелый запах сивухи. Они едва нашли Бозончу: он сидел в дальнем углу, не ел и не пил.

— Кокырцу видели? — спросил Хозяин.

— Нет. Погоди, придет Санду — все доложит.

Из полутемной корчмы с высокими задымленными окнами доносились звуки скрипки и нестройное пение. Сюда шли торговцы скотом. Всех тянуло кутнуть, а деньги делались тут же, на месте. Одни продавали, другие покупали, и ничего, как говорится, не пропадало даром. Кругом мордастые купцы, важные и толстобрюхие, натужно дышали и сквернословили. Они понаехали из Огырлы, Кацавеи, Бузешт, из Дялул Спирий, Мандравелы, Зече Месе, из Раховы и Фойшорул де Фок. Половые подавали напитки в глиняных кувшинах на старых медных подносах. Несколько собак, лохматых и нахальных, шныряли под столами, визжа и торопливо хватая летящие на пол кости. Там же, привалившись к облезлым зеленым столбам, вытянув ноги на солнце, сидели в ожидании подачек калеки и нищие.

Конокрады проголодались. Вокруг жадно набивали брюхо барышники. Пылало несколько жаровен. Решетки смазывали жиром и укладывали на них кровяные куски мяса. На угли капал жир, и раздавалось сердитое шипение. Дразнящий запах разжигал аппетит. Молодая бабенка разносила хлеб в глубоких корзинках — белые пышные ломти с румяной корочкой. У Параскива потекли слюнки. Вскоре подошли Санду, Нику и Рябой, веселые, успевшие стибрить несколько бумажников. Появился и Кокырца и стал в сторонке возле загона, ожидая своей очереди вступить в торг. Время его «работы» еще не наступило. Флоря лениво покуривал. Он глядел вверх; сквозь сухую листву проникали лучи осеннего солнца, казалось, совершенно неподвижного. Рядом чавкали торговцы. Челюсти их трудились без устали, крепкие зубы с хрустом перегрызали и дочиста обгладывали молодые косточки. Потом за каждую кость злобно дрались собаки. Нажравшись до отвала, торговцы рыгали и длинными, пожелтевшими от табака ногтями ковыряли в зубах, смачно сплевывали и промывали глотки кисленьким винцом.

— Вот где кошельки, Параскив! — шепнул старик.

— Не вяжитесь к ним, — прикрикнул Хозяин. — Сегодня мы только торгуем!