Яма

До самого дома Стере не вымолвил ни слова. Въехал во двор галопом, стоя на облучке повозки, во главе обоза. Он вырвался вперед на Гривице и без устали хлестал кляч. Одной рукой держал вожжи, а в другой — кожаный кнут со свинцом на конце. Бил так, чтобы слышала вся магала, что он возвращается с новым товаром. Стоящие у колонки женщины глядели вслед, прикрыв рот рукой. Детишки шарахались с дороги, чтоб не попасть под копыта, собаки заливались лаем. Трактирщик с развевающимися на ветру волосами красовался, стоя во весь рост и погоняя лошадей.

У ворот гаркнул:

— Эй, Лина, отворяй!

Любил подымать на ноги весь дом. Подручные широко распахнули створки ворот. Стере крикнул возчикам, чтоб не задели деревья, и осадил коней:

— Тпру-у, болезные! Тпру-у!

Осторожно скатили бочки и поставили на попа. Установили на ступеньках погреба скаты — две доски с металлическими наконечниками — и на канатах спускали бочки. Вино плескалось, и его свежий запах щекотал ноздри трактирщика. Это его добро, здесь, под железными обручами, клокотала его кровь.

И только после того, как перекусил с возчиками, Стере вспомнил обо всем, что случилось. Он взвесил на руке золоченые бляшки, пересчитал их. Две затерялись…

Сердце трактирщика очерствело. «У каждого своя судьба! — говорил он себе. — Если всех жалеть, до чего можно дойти?» Иногда оторопь брала. Многое видел. Бедолаги даже в этой яме не приживались. Продавали дома и переселялись к заставе Констанцы.

Взять хотя бы этих горемык железнодорожников, он знал их как свои пять пальцев. В четыре пополудни они возвращались с работы, неся в черных от угля руках пустые чемоданчики. Из-под широких замасленных кепок сверкали злые, настороженные глаза. Они здоровались, требовали свою мерку цуйки, их изможденные лица чуть-чуть светлели при виде водочки; жадно выпивали стопку и, если у них завалялась по карманам мелочь, заказывали вторую.

Жизнь ухудшалась. По субботам трактир уже не шумел ульем, как когда-то. Одним урезали жалованье, других повыгоняли с работы, детишки плакали от голода. Беднота вечно концы с концами не сводила. А каменщики, им легче было? Иногда месяцами простаивали. Чем кормить ребятишек?

Не успеешь с зимой разделаться — сборщики налогов тут как тут. Их было трое: рыжий, с негнущимися ногами, длинный как верста, одежда болталась на нем; второй — подручный, с барабаном на шее, и, наконец, жандарм с винтовкой за спиной.

Первый держал под мышкой туго набитый бумагами портфель. Они начинали с каменщиков. Зачитывали списки, вызывали людей к воротам, вручали бумаги и грамотных заставляли расписываться.

— С тебя следует столько-то… — говорил рыжий. — Если не внесешь в течение недели, опишем твое барахло!

Откуда у каменщиков деньги? Ничего ведь не заработали.

— Может, шкуру с нас спустите? Только она и осталась! — говорили они.

— Знать не знаю. У нас приказ, и мы исполняем. С властями не шутят!

— А власти — это кто? — спрашивал Цулук.

— Как кто? — удивлялся рыжий. — Король и государство, которые защищают всех нас, кормят армию, чтоб не напал враг, не отнял у нас жизнь и все, что есть…

— Да, кроме жизни, ничего-то у нас и нет…

Это была правда. Стере хорошо знал. Все их имущество — кровать да шкаф, если не считать стола и табуреток.

Через неделю рыжий возвращался. За ним кляча с трудом тащила телегу. Женщины вопили:

— Едут раздевать нас! Не пускайте их. Не пускайте!

Выбегали и ребятишки с рогатками. Улюлюкали. Барабанщик бил двумя палочками: «Бум! Бам! Бум!» А сборщики налогов входили в дом, вытаскивали и укладывали на телегу колченогие столы, стулья — все, что находили.

— Внесете деньги — берите вещи обратно, — говорил рыжий.

Бабы выкрикивали проклятия, падали на колени.

— Господи, как терпишь ты это?

— Как же, — подскакивал кум Фане, злой на язык. — Нет у бога других забот! А ну, поднажмем и сбросим этого с козел, поглядим тогда…

Жандарм спрыгивал на землю и к нему:

— Эй, ты, сейчас свяжу тебя!

— Связывай!

Вокруг собирался народ. Глаза у всех пылали гневом. Сборщики налогов торопились уехать, напуганные поворотом дела.

— Это вам боком выйдет! — пророчила вслед Марица. — Пусть чума падет на вашу голову и на ваших детей!

— Господи, матерь божья, покарай их геенной огненной!

— Да пропади оно пропадом, это ваше государство, негодяи, разбойники!

Должнику оставляли только кровать, чтоб ему было на чем голову преклонить, — так закон гласил.

Телега удалялась, нагруженная доверху, провожаемая улюлюканьем мальчишек и лаем спущенных с цепи псов. На козлах изредка приподымался жандарм, угрожающе потрясая винтовкой с примкнутым штыком.

Стере глядел со двора и сознавал свою силу. Великое дело — иметь деньги, вовремя платить долги, быть в хороших отношениях с властями. Никто тебя не побеспокоит. К нему рыжий приходил, сняв шляпу. Уважал. Он в ответ угощал того цуйкой. А чем мог помочь соседям? Тот же господин Василиу, бывший его хозяин, говаривал:

— Свет неглупо устроен, Стере! Что было б, если б у всех всего было поровну? Подумай сам! Должен же быть кто-то, кто прислуживает. Вся хитрость в том, чтоб быть сверху, чтоб тебя не подмяли. Когда об, этом речь, то не прощай и родному отцу! Упаси бог уступить божий мир беднякам, они его ухлопают. Как возьмут верх, как уцепятся — не выпустят из рук! Добро для других начинается с добра для себя, вот в чем суть…

Однажды Стере взглянул на белые голые стены своего заведения при неясном сумеречном свете. И ему пришло в голову, что он не оставит на этих камнях никакого знака и что, когда уедет отсюда или умрет, люди не будут знать, кто возвел это здание. Надо бы, как затеет оштукатурить стены, заставить каменщика вывести под стрехой крупными буквами:

«Владелец

Стере Драганой».