Яма

В СТЕПИ У ФОРТА «КАЦЕЛУ»

Пропали и музыканты!

Кто теперь будет играть куцаридцам? Хорошие ребята были цыгане. Знали, что надо бедняку. От святого Дмитрия не отдыхали до самой весны. Когда по сараям начинали точить ножи, чтоб закалывать свиней, черноглазые были тут как тут со своей музыкой.

На рождество они объявлялись с Гривицы, заходили к попу и играли ему олтянские песни, затем к трактирщику — попробовать его винца — и завершали обход в конце Филантропийской окраины, у ворот Таке Сакеларие, фонарщика, где их уже ждали крестьянские сдобы, желтые, как пиво, да горячая цуйка, что гонит дрему.

Ангел едва тащил свой старый, видавший виды черный контрабас, громадный, как амбар, в чреве которого дремали сказочные песни. Митика Чолан, старшой, поторапливал его, стоило лишь где-нибудь задержаться:

— Эй, шевелись быстрей, кончается день, а мы еще ничего не успели. Ждет народ, чтоб потешили мы его песнями!

Легко говорить тому, кто несет под мышкой спичку-смычок и рыбешку-скрипку или, как Някшу, аккордеон на бедре, а каково Ангелу, взвалившему на себя «проклятущего» — так его инструмент называл Думитру; он-то понимал, ведь и ему оттягивали плечо ремни от цимбал, кости ломило…

Цыгане не оставляли без музыки ни одного двора. Играли на богатых свадьбах и на воровских гулянках, знали прихоти ремесленников, возвращались вперевалку, как утки, усталые, но с карманами, полными монет. Всякого натерпелись. Не их ли какой-то сумасброд вроде Тити Арипэ заставлял зимой, в страшный мороз, лезть на деревья и играть «Вечную память»? И лезли. А как отделаться от яростного Пику Калата, мясника с Гривицы, когда он, хватив лишний стакан вина, лепил им слюной на лбы сотенные бумажки и требовал сыграть «Кто на свете не тоскует…» Музыкантам некогда было и передохнуть, ублажая слушателей…

Зима — это их время! А весной худо приходилось. Гнались за каждой копейкой. Семьи большие, по шесть-семь ребятишек, все голодные, хворые. А Думитру содержал и калеку-жену. Тащил в дом все, что попадало под руку. На заре, валясь от усталости и бессонной ночи, делил между своими детишками ломти хлеба, которые крал на гулянках и совал незаметно в глубокие карманы драных штанов. Чаевые забирала жена и прятала под матрас. Когда он ласкал чумазых ребятишек, нельзя было признать в нем того разбитного запевалу, что к утру заводил похабные песни. Ибо на самом деле Думитру был человеком тихим, стеснительным и, когда смеялся, прикрывал рот рукой, как бы извиняясь.

Об остальных что и говорить? Едва сводили концы с концами. Някшу был вдобавок и выпивохой, спускал все заработки. Ходила за ним по пятам жена, красивая высокая цыганка с пышными косами. И бил же он ее, болезную, спуску не давал! Ангел и Митика Чолан старались держаться. Певец откладывал деньжата, выстроил мазанку, для детей копил. А самый молодой, конечно, тратил деньги на красивых цыганок, покупал им то платочек, то еще чего-нибудь, хоть и с оглядкой — приберегал и для себя.

Бывало, ссорились, не поладив при дележке, разбредались в разные стороны, а, глядишь, в конце концов снова все вместе: на масленицу, на крещение, на ярмарках собирали народ на пригородных гулянках и по окрестным селам Бухареста. Так и смерть застала их вместе.

Это случилось зимой в степи у форта «Кацелу»…

Однажды в понедельник их настигла метель. Они возвращались со свадьбы, где играли с ночи на воскресенье. Повременить бы им немного, да, видно, позвала их та, что ходит с косой. Ведь посаженые умоляли:

— Поиграйте, ребята, и сегодня — хочется еще погулять, да и погода дрянь. Сами видите, пойдет снег…

А Митика — нет и нет, ждет его, мол, жена, ей есть нечего.

— Ребята, отвалим вам еще триста лей, поиграйте до вечера! — попросил жених.

— Никаких! Нам пора! Люди мы или нет? Бери, Ангел, свой «проклятущий» и пошли! — набросился Митика на губастого, который еще не прочь был остаться ради денег.

Устали они смертельно.

Часа в четыре сели в санки.

Поглядели вверх — небо почти черное. Все кругом замерло. Снег был какой-то лиловый. Над пустынными полями Мунтении носились вороны. Метель гнала их впереди себя. Музыканты молчали, думали каждый о своем. Някшу в уме подсчитывал, по скольку придется на брата. Он обещал купить сережки одной тощей бабенке, с которой связался. Она не давалась даром, всякий раз ее ублажай подарками. Ангел, веселый-развеселый, под шумок хлебнул лишку при отъезде, чтоб сберечь тепло в дороге. Он стучал ладонью по спинке контрабаса и не чувствовал мороза. Митика Чолан дремал, уронив голову на грудь. Один лишь Думитру подымал посиневшие веки и торопил возницу:

— Дай ты им кнута, не то захватит нас вьюга… Не дотянув до бухарестской заставы, кучер осадил:

— Тпру-у! Слезайте!

Музыканты очнулись, глянули на черные тучи. Кони тревожно храпели.

— Я поеду обратно, пока не замело дорогу. Вы идите прямо и наткнетесь на форт «Кацелу», там перейдете канаву, и сразу за леском — застава. Через полчаса будете в трактире «У повешенного». Закажете литр горячей цуйки — и порядок!..

Цыгане переглянулись. Кучер торопился. Повернул оглобли саней. Думитру струсил:

— Я возвращаюсь обратно. Мы не дойдем до заставы, заметет!

Някшу развернул аккордеон и запел:

Как узнать тебя, однако?

Ночь любви покрыта мраком…

Ангел подошел к цимбалисту, успокоил его:

— Брось, Думитру, где наша не пропадала!

— Хоть бы еще версту подвез… Что скажешь, Митика?

Старшой плотнее запахнул белый шелковый шарф вокруг длинной худой шеи и подошел к вознице:

— Давай, друг, хоть до заставы!

Тот не ответил. Похлопал лошадей по крупам, залез в сани, укутал ноги толстой попоной.

— Так вот, — проворчал он наконец, — сами не захотели остаться, испортили нам гулянку… — Хлестнул лошадей и исчез в снежном вихре.

— Плохо, братцы, влипли мы! — завыл Думитру, поправляя на плече ремень от цимбал.

— Не каркай, ворона! — сказал Митика Чолан. — Нечего хныкать, пошли скорей. — И двинулся вперед.

Остальные — за ним.